Дежавю - Дарья Дияр

я не позволял себе даже приблизиться к ней. – Прошло несколько дней с начала учебы после майских, и все уже знали о моем увольнении, но от тебя не было ни одного сообщения. Тогда я подумал, что все к лучшему и мы смогли избежать ненужных сцен при расставании. Сейчас понимаю, каким заносчивым и самоуверенным мудаком я был, раз принял свои чувства к тебе за временное увлечение.

Мира всхлипнула, и этот звук ощутился так, словно мне под ребра загнали нож. Она опустилась на диван, возле с которым стояла, и накрыла лицо ладонями. В два шага я оказался рядом и опустился на колени перед ней.

– Мира, прошу, посмотри на меня, – я коснулся ее рук, но она отрицательно замотала головой и снова всхлипнула. – Ты не представляешь, как сильно я возненавидел себя, когда осознал, что натворил. Какую ошибку совершил. Это случилось очень скоро, но я уже не понимал, как вновь появиться в твоей жизни и что сказать, ведь слишком затянул с объяснениями. Множество раз я набирал твой номер, но так и не решился нажать кнопку вызова. Каждый день презирал себя, четко осознавая, что своими руками разрушил отношения с девушкой, которую полюбил.

Мирослава отвела руки от лица и посмотрела на меня заплаканными глазами, в которых плескалось удивление и непонимание.

– Ты так легко отказался от меня, – прошептала она. – О какой любви ты говоришь, если даже жалея о своем поступке, за целых шестнадцать месяцев так и не набрался смелости позвонить?

– Нет, любимая, я не отказывался от тебя. У меня был план, – я и сам слышал, насколько абсурдно это звучит, но все-таки должен был рассказать все до конца. – В октябре я собирался вернуться домой и первым делом поговорить с тобой, чтобы все объяснить и умолять о прощении, если потребуется.

– Дай угадаю. Аглая Дмитриевна сделала все возможное, чтобы ты остался в Баку? – устало и раздраженно предположила Мира.

– Как ни странно, она не стала препятствовать отъезду. Даже поддержала его, – сказал я, мысленно радуясь, что Мирослава не оттолкнула меня и позволила стереть с ее щек слезы. – За неделю до отъезда мне позвонил Игнатьев. Был конец сентября, я провел в Баку четыре месяца, и декан спрашивал о моих планах: ему очень нужен был еще один препод. Мы разговорились, и я узнал то, что знать не хотел.

Память услужливо подкинула воспоминания того дня. Как я сидел в своем кабинете, в третий раз перепроверял все дела, которые вскоре предстояло передать отцу. И тот самый звонок декана социологического факультета, после которого я совершил вторую ошибку, позволив эмоциям взять верх.

– Значит, сможешь взять несколько групп на семинары?

Надежда в его голосе меня позабавила.

– Смогу, дядь Дим, – заверил я. – Мои прошлые первокурсники нормально тогда предмет закрыли?

– Даже очень! Ни одной пересдачи и даже тройки, – воодушевленно сказал Игнатьев, а потом его голос вдруг стал поникшим: – Но в этом году второй курс оказался слабенький. Похоже, их запал не пережил летних каникул.

– Или это ты слишком строг к ним. Не может же все быть настолько печально.

– Может, Тимур, может. Не поверишь, но даже сто пятая… ну, теперь уже двести пятая, скатилась. Помнишь, какая у них бойкая староста была? Все, уже одни прогулы. Или взять хотя бы ту девчушку, которая у меня курсовую писала. Власова, кажется.

От одного упоминания знакомой фамилии внутри все сжалось, хоть мне и не нравилось, к чему все идет.

– Неужели и она скатилась? – спросил я. – Вот уж от кого не ожидал.

Игнатьев тяжело вздохнул.

– Представляешь? Я-то думал, она и в этом году у меня курсовую будет писать, мы же с ней это обсуждали. Даже тему выбрали! А в итоге… Хотя, чего тут удивляться? Вполне ожидаемо, наверное.

– Что ты имеешь в виду?

– Ой, да все мы были молодыми, Тимур. Сам вспомни студенческие годы, разве учеба там была в таком уж приоритете? Вот и у этих так же. У двести пятой и двести седьмой на шестом этаже сейчас часто пары проходят, так я через раз вижу ту же Власову с новым парнем. Хотя, стоит признать, в мое время настолько открытое выражение чувств порицалось. Господи, и куда только делись мои восемнадцать…

Дмитрий Николаевич предавался ностальгии, а у меня словно почву выбили из-под ног.

«Через раз вижу ту же Власову с новым парнем.»

«В мое время настолько открытое выражение чувств порицалось.»

– Может, Власова просто дружит с парнями? – предположил я, отказываясь верить в услышанное. – Такое бывает.

– Ну, Тимур… Я же не настолько стар, чтобы не отличить. Времена, конечно, меняются, но не думаю, что теперь друзья запихивают языки друг другу в рот. Еще и на глазах у всех.

Скомкано завершив разговор с деканом, я осознал три вещи.

Во-первых, мой отъезд из Баку откладывался на неопределенный срок.

Во-вторых, жизнь Мирославы била ключом. Отчасти мне по голове, но разве я мог винить Миру в том, что она была слишком счастлива без меня? Я сам все разрушил, так что мне некого винить кроме себя. Наверное, мне стоило бы тоже отпустить ее из своих мыслей и жить дальше.

В-третьих… где-то глубоко внутри меня тлели угольки надежды, что это еще не конец и однажды у меня появится второй шанс. И когда это случится, я этот шанс не упущу.

Мира

Слезы перестали заливать мое лицо, стоило только Тимуру оказаться рядом, но я слушала его рассказ и совершенно не понимала, как реагировать.

Я видела, как непросто ему дается признание собственных ошибок, но если и испытывала сочувствие, то слишком мало, чтобы его хоть как-то проявить. Воспоминания о тех днях, когда я только вернулась из нашей лесной поездки с папой и Демидом, накрыли меня подобно лавине.

Вот я приехала на день позже запланированного, поскольку наша арендованная машина заглохла и больше не завелась, а забрать нас смогли только утром. Вот я решила устроить Тимуру сюрприз и увидеться с ним уже на паре, поддавшись глупому девчачьему порыву «а пусть немного поволнуется». Вот мы встретились с Никой, которая тоже только вернулась от родителей и, оставив вещи в камере хранения на вокзале, сразу поехала на пары. И, наконец, вот мы с ней одновременно узнали, что Тимур Андреевич Астахов больше не работает в нашем универе, а мой мир превратился в кучку осколков, как от упавшей с высоты вазы.

Только вместо этой вазы было мое сердце.

Я не написала и не позвонила Тимуру. Сначала пребывала в шоке, а потом решила,