Один неверный шаг - Оливия Хейл

— Да. Хотя теперь, полагаю, технически — нет.

— О как? — я выгибаю бровь. — И почему же?

— Сам знаешь почему. Потому что ты мне не «совершенно не подходишь». Ты на самом деле подходишь идеально, — я ее глазах пляшут озорные искорки. — Но убирать галочку я не хочу.

— Думаю, и не стоит, — говорю я. — Твой список, твои правила, верно? К тому же, малышка, на тот момент я тебе не подходил.

— Наверное, так и было. Запретный плод. Лучший друг бывшего, — она закатывает глаза. — Поверить не могу, что нас это вообще когда-то волновало. Сейчас кажется такой ерундой.

Я целую ее. Это выше моих сил. Я целую Харпер при каждой возможности, наслаждаясь ее мягкостью и теплом.

— Согласен.

— Итак... всего я сделала восемь, — говорит она. — Осталась еще целая куча.

— Кое-что из этого вполне осуществимо, — но я хмурюсь, глядя на это знакомое число. Ладонь плотно прижата к ее спине, пальцы касаются обнаженной кожи над краем майки. — Но, малышка, если действительно настаиваешь на семнадцатом пункте...

Ее брови взлетают вверх, а на губах мелькает улыбка.

— Да?

— Если для тебя это важно, я не стану препятствовать. Мы можем это сделать, — от этой мысли челюсти невольно сжимаются. — Но должен признать, мне это дастся нелегко.

Она прикусывает нижнюю губу.

— Ты бы пошел на секс втроем только ради того, чтобы мне угодить?

Я глубоко вздыхаю. Мысленная картина, вспыхивающая перед глазами — как другой мужчина или женщина касается голой Харпер... меня от этого буквально выворачивает.

— Да. Если для тебя это важно. Но я бы предпочел этого не делать.

— А как насчет Остина Силвера? — спрашивает она. — Я могу ему написать.

Все тело напрягается.

— Точно нет. Кто-нибудь другой.

Харпер улыбается и наклоняется ближе, пока наши губы не оказываются в паре сантиметров друг от друга.

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю, — отвечаю я. — Означает ли это, что нам все-таки придется через это пройти?

Она качает головой, и локон светлых кудрей падает, щекоча мою щеку.

— Я писала этот список в полубезумном состоянии, в самолете над Атлантикой. Я была злой и расстроенной, хотелось встряхнуть свою жизнь. На самом деле я не хочу никакого секса втроем.

— Слава тебе господи, — выдыхаю я, и рука сильнее сжимает ее. Скользит вниз, по-хозяйски обхватывая задницу. — Потому что от одной мысли, что придется тебя с кем-то делить, чуть инфаркт не случился.

— Ты тоже должен говорить о том, чего хочешь.

Я усмехаюсь.

— Я не стесняюсь своих желаний, малышка.

Она закатывает глаза.

— Я не только про себя. Про нас, про эти отношения. Мы можем пройтись по списку, если хочешь, но ты не обязан. Не нужно пробовать... пейнтбол только потому, что это пришло мне в голову, пока рыдала под «Красотку».

— В самолетах до сих пор крутят этот фильм?

Она кивает.

— Да. По-моему, другие пассажиры в ряду решили, что я плачу от избытка чувств, и не знаю, делает ли это ситуацию лучше или хуже.

Я приподнимаю голову, чтобы поцеловать ее в переносицу. Мысль о том, что Харпер плакала, не дает покоя. Подозреваю, мысль о том, что ей может быть плохо, всегда будет задевать. Это новое чувство — так глубоко заботиться о ком-то. У меня такого не было очень давно, и уж точно никогда в таком ключе.

— Мы и так постоянно делаем то, что нужно мне, — говорю я. — К тому же, все, что мне нужно — это ты. Здесь. И эта затея с пикником начинает нравиться все больше.

Она улыбается.

— Правда же? Я знаю, ты был настроен скептически, но какой смысл иметь маленький двор в Лондоне, если им не пользоваться?

Я смотрю мимо нее в синее небо. Стоит прекрасный июльский день; пара недель прошла с тех пор, как уехали брат и сестра, и пошел второй день, как Харпер снова переехала ко мне. Где-то в ветвях над нами поет птица, а воздух вокруг напоен густым ароматом свежескошенной травы.

— Ты была права, — признаю я.

Она смеется.

— Я знаю. Со мной это случается частенько.

— Любовь вскружила тебе голову. Ты стала самоуверенной.

— Ты имеешь что-то против?

Я снова ее целую.

— Ни в малейшей степени. Итак, чем займемся вечером? Я знаю, ты говорила Ричарду, что хочешь позвать его на ужин.

— Да, но придется перенести на завтра, — говорит она. — Его брат сегодня в Лондоне. Забавная история: когда он попал в больницу, они по ошибке известили его ближайшего родственника. На самом деле это грубое нарушение конфиденциальности, но этим родственником оказался брат... хотя они не общались годами.

Я хмурюсь.

— Черт. И это помогло им наладить контакт?

— О, не думаю, что они к этому даже приблизились, но лед тронулся. Сегодня они встречаются, — ее улыбка становится теплой. — С нетерпением жду завтрашнего дня, чтобы все разузнать.

— Он славный малый.

— Славный, — соглашается она и хихикает. — «Малый».

— Я лондонец, вообще-то.

— Да уж, это точно, — она устраивает подбородок на моей груди и смотрит из-под длинных ресниц. — Жаль, что ты годами не разговаривал ни с кем из соседей.

— Нужно было, чтобы ты появилась в моей жизни. Научила останавливаться и вдыхать аромат роз, — говорю я.

Она снова закатывает глаза.

— Думаю, до меня ты перенюхал немало «роз», Натаниэль. Богатый холостяк в Лондоне, а до этого в Нью-Йорке... За рулем спорткаров. Высокий, статный брюнет. Обаятельный, и денег куры не клюют...

Я вскидываю бровь.

— Натаниэль? И ты намекаешь на то, что я, так сказать, тертый калач?

— Может, и намекаю, — говорит она. — И знаю, что это лицемерие с моей стороны, ведь тебе пришлось видеть меня с Дином, о чем сейчас жалею. Я никогда не хотела... Если бы только поняла все раньше, — она вздыхает и качает голвой. — Прошлое есть прошлое. Но как бы то ни было... Думаю, я не хочу знать обо всех тех женщинах, что бывали здесь, в твоих апартаментах на третьем этаже, до меня. Давай притворимся, что их никогда не существовало.

— До тебя я никогда не спал ни с одной женщиной в этом доме.

Ее глаза расширяются.

— Никогда?

— Нет. Харпер... с того дня, как встретил тебя, я потерял интерес к остальным. С тех пор как увидел тебя в том баре четыре года назад, встреч-то было раз-два и обчелся.

Ее зеленые глаза прикованы к моим. В них читается такая мягкая уязвимость, в которой мог бы утонуть.

— Правда?

— М-м. Ни к чему это не приводило, потому что я был эмоционально завязан на тебе. Было бы нечестно по отношению к кому-то другому