Гнев изгнанника - Монти Джей

Одним последним толчком он кончает в меня, и его сперма наполняет меня горячими волнами, которые уносят меня в блаженное опьянение. Я чувствую, как он пульсирует во мне, наполняя меня полностью, и это ошеломляет, поглощает меня так, как я никогда раньше не чувствовала.

— Да, Фи. Хорошая девочка. Моя любимая хорошая девочка, — он стонет, уткнувшись лицом в мою шею, его горячее дыхание обжигает мою кожу, он обнимает меня, прижимая к себе, и мы вместе наслаждаемся волнами удовольствия.

Мы замираем в этом положении, обняв друг друга, теплая вода струится вокруг нас, как кокон, изолируя от внешнего мира. В этот момент ничего больше не имеет значения.

Есть только мы, сплетенные воедино, и прекрасный хаос наших тел.

Здесь мы можем быть кем угодно.

Просто Джудом и Фи.

Не думаю, что это была случайность, что именно я нашла его стихотворение на стене мотеля «Шепот Сосен».

Среди всех людей в Уэст Тринити Фолс и Пондероза Спрингс.

Это похоже на судьбу.

Что, возможно, кто-то позаботился о том, чтобы я нашла их задолго до того, как мы сами поняли, что происходит между нами.

Глава 28

Похититель солнца

Джуд

17 ноября

— Я дома! — кричу я.

Дом отвечает тишиной, его пустота мне хорошо знакома.

Я оглядываю комнату, взгляд останавливается на куче пустых бутылок из-под водки, разбросанных по кофейному столику, как брошенные обещания. Я беру все пять и с силой бросаю их в мусорное ведро.

Я усвоил урок и больше не оставляю их на видном месте. Одного раза было достаточно – ночь, проведенная в отделении неотложной помощи, где мне зашивали спину, дорого мне обошлась.

Я прислушиваюсь, напрягая слух, пытаясь уловить какой-нибудь звук, но слышу только себя и глухое биение своего сердца. Я направляюсь к лестнице, мои шаги тяжело стучат по скрипучему дереву.

Надеюсь, сегодня он только напился.

— Спрячь свой член, старик, — говорю я через дверь, поворачивая ручку и входя в его комнату. — Ты сегодня ел?

Ответа нет, только тусклый, мерцающий свет угасающей лампы, едва пробивающийся сквозь тьму. Но этого достаточно. Достаточно, чтобы увидеть его, прислонившегося к стене, с неестественно наклоненной вбок головой. У меня скрутило живот, по коже побежал холодный пот.

Не паникуй. Не паникуй, Джуд.

Мои ноги двигаются как на автопилоте, мчась по комнате, а сумка падает на пол. Руки дрожат, когда я разрываю молнию, пальцы ищут Наркан12. Крышка выскальзывает и катится в тень, но мне все равно. Я вставляю носик в его нос и с отчаянной силой нажимаю на поршень.

— Давай. Пожалуйста, давай, папа.

Я отстраняюсь, ожидая чуда, которое всегда кажется таким близким. Мое дыхание прерывисто, каждая секунда – вечность, которая растягивает мое сердце в тонкие, рвущиеся нити.

Раз… два… три…

Ничего.

Его грудь неподвижна, там, где должна быть жизнь, – пустота.

Ты храбрый. Не паникуй, Джуд. Не паникуй, черт возьми.

Я падаю на колени, прижимаю руки к его груди, знакомый ритм – жестокое эхо слишком многих таких ночей. Пол подо мной холодный, впивается в кожу, но это ничто по сравнению с ледяным холодом, пронизывающим мой позвоночник.

— Тридцать нажатий. Два вдоха. Затем повторить.

Я повторяю это как молитву Богу, который ни разу меня не услышал, ни разу не обратил внимания.

— Девятнадцать… двадцать… двадцать один…

Мой голос дрожит от отчаяния. Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к его губам. Холод бьет меня как пощечина, вкус прокисшего виски смешивается с солью моих слез.

Но я не останавливаюсь.

Я могу вернуть его. Я уже делал это раньше.

— Двадцать шесть… двадцать семь… двадцать восемь…

Я останавливаюсь, прижимая два пальца к его шее, ища пульс, который должен быть там. Но его нет. Грудь сжимается, пронзительная боль поглощает меня.

— Проснись, сукин ты сын, — шиплю я, и слезы наконец вырываются наружу, затуманивая зрение. Я снова дышу ему в рот, и звук моего собственного хриплого дыхания – единственный шум в гнетущей тишине. — Не поступай так со мной. Пожалуйста, не оставляй меня одного, папа.

Я нажимаю сильнее, ладони впиваются в его грудную клетку, и я слышу знакомый звук ломающихся костей.

Руки горят, но мне все равно. Я не останавливаюсь. Я не могу.

— Ты не имеешь права так со мной поступать, — рыдаю я. — Ты не имеешь права так со мной поступать, черт возьми.

Но его кожа уже слишком холодная. Его тело слишком неподвижно.

Я продолжаю, как будто одна только сила воли может исправить ситуацию, как будто каждое движение моих рук может заставить сердце папы вспомнить, как биться. Мои руки дрожат, боль распространяется по груди, и я чувствую, как будто меня разрывает изнутри.

Еще один раз. Просто проснись, черт возьми, еще один раз.

— Тридцать нажатий. Два вдоха. Затем повторить.

Я произношу эти слова так долго, что они теряют смысл, становятся пустым, отчаянным звуком, вырывающимся из моих губ, когда я бью кулаками по его груди.

— Пожалуйста, папа. Черт возьми, проснись!

Мой голос срывается, последнее слово – гортанный крик, разрывающий пустоту. Я падаю вперед, лоб прижимается к его неподвижной груди, ледяной холод проникает глубоко в кости. Мои слезы пропитывают его рубашку, каждая капля – последнее, разбитое признание поражения.

Он победил. Он наконец победил.

Окончательность обрушивается на меня, как волна.

Хотелось бы сказать, что это была одна из тех волн, которыми славится побережье Орегона; неожиданный удар, увлекающий тебя в водную могилу. Но нет, это был просто прилив, зовущий меня.

Я ждал его передозировки годами.

— Не смог бросить, да? Ты просто обязан был продолжать, гнаться за этим, пока оно не убило тебя.

Я прижимаю ладони к глазам, пытаясь остановить слезы, которые не слушаются меня. Они жгут, напоминая обо всем, что я потерял, обо всем, чего у меня никогда не было.

— Ты так много у меня отнял, папа, — выдавливаю я, голос дрожит, слова едва слышны. — Почему ты не мог просто остаться? Почему не мог дать мне эту одну чертову вещь?

Я смотрю на него – серого, безжизненного, с иглой, все еще лежащей рядом. Его глаза закрыты, лицо спокойно, что кажется самой жестокой шуткой из всех.

Из моего горла вырывается смех, резкий и пустой, эхом раздающийся в