Все потерянные дочери - Паула Гальего

Он сидит на коне, черном, как буря, с такой же темной гривой. На нем наши доспехи, а на нагруднике вышит знак волка. Шлема нет, и я могу разглядеть его черты: длинные, каштановые и вьющиеся волосы, глубоко посаженные глаза, волевой подбородок… Я его не знаю, и всё же этот голос кажется мне слишком знакомым.

Я уже собираюсь спросить, кто он, когда новоприбывший говорит: — Я принес то, что вы забыли во дворце.

К боку его седла привязана сумка, большая и непрозрачная; судя по тому, как он её отвязывает, она, должно быть, тяжелая.

Мир продолжает вращаться на другой частоте, и хотя я не понимаю почему, я встаю со своего места, оставляю лук и иду к солдату, пока мое сердце, которое, должно быть, связало концы с концами раньше меня, гулко стучит в груди.

— Кто ты, солдат? — Волк, — отвечает он уверенным голосом.

Реальность натягивается и ослабевает с низким, тягучим звуком, который остается звоном в ушах. Мужчина протягивает мне сумку, не дрогнув взглядом.

Дрожь пробегает по спине, когда я беру её и чувствую вес в своих руках. Тогда он говорит: — Враг не знает, что потерял своего генерала. Доблестного, благородного, непобедимого Эльбу. — Волчье улыбка. — Почему бы вам не показать им это?

Я знаю, что внутри, еще до того, как заглядываю. И я также знаю, кто передо мной, без необходимости спрашивать снова.

Волк, сказал он. Я сдерживаю нервный смешок. Одной моей части это кажется невозможным. Другая знала это с тех пор, как впервые услышала этот знакомый голос, и уверена в этом так же, как в том, что утром снова взойдет солнце.

Никто не произносит ни слова, даже мои лейтенанты, и я гадаю, чувствуют ли они тоже эту странную энергию, тяжелую атмосферу и этот разрыв в вуали реальности.

Я оглядываюсь назад, на линию фронта, но у меня нет времени раздумывать, как это сделать.

Две мощные ноги касаются земли. Воин спешился. — Верхом, — предлагает он с мягкой улыбкой. Он всего в метре от меня, и я не в силах перестать смотреть на него. — Уверен, стрелы вас не достанут.

Я беру поводья, которые он мне протягивает. Конь ржет. Это крупное и мощное животное, слишком красивое, чтобы использовать его на войне.

Кто-то должен был бы усомниться в его словах, пока я сажусь в седло, всё еще держа жуткий сверток в руке, но никто этого не делает — возможно, потому что все чувствуют ту же тяжесть, что и я, ту же уверенность и спокойствие, которые медленно пропитывают кости и душу.

Гробовая тишина воцаряется на фронте, когда я побуждаю животное идти вперед и бросаю последний взгляд на Волка.

Я оставляю позади безопасные линии своей обороны, и лучники перестают стрелять. Я чувствую замешательство врага, те несколько мгновений, когда они тоже останавливают своих лучников, полагая, возможно, что я прибыл с посланием или предложением.

Затем кто-то кричит: — Это паладин Гауэко!

И другой: — Капитан Кириан!

И стрелы дождем сыплются на меня, но одна за другой не достигают цели и падают по сторонам. Ни коню, ни мне не причиняют вреда, и я продвигаюсь вперед, словно в лихорадочном сне, пока не оказываюсь достаточно близко, и останавливаюсь.

Я засовываю руку в мешок и нащупываю вслепую, пока мои пальцы не хватают это.

Я закрываю глаза на мгновение и ищу в закоулках своей души версию себя, способную на это: способную сурово осудить предательство и продемонстрировать всем эту кару.

Остальное происходит в зыбкой дымке между невозможным и реальным.

Мои пальцы сжимают волосы, я тяну за них и показываю этим людям голову их генерала.

Стрелы замирают.

Я отказываюсь смотреть на лицо, которое сейчас поднимаю.

— Ваш генерал пал от моего меча! Бросайте оружие сейчас, и с вами обойдутся не как с предателями, а как с верными солдатами, исполнявшими приказы!

Я направляю коня вперед и проезжаю перед ними. Рука поднята, ужасная голова — высоко. Животное ступает так, словно его тренировали для парадов. Я не свожу глаз с солдат, которые медленно выглядывают из своих укрытий.

Они больше не стреляют и не оказывают сопротивления. Проходит время, прежде чем первый осмеливается выйти, роняет меч и отшвыривает щит в сторону. Затем остальные следуют его примеру.

Солдаты выходят, чтобы сдаться, а мои люди переглядываются, пока офицеры не реагируют и не организуют их для конвоирования пленных.

Сегодня больше никто не должен умереть.

Вдали, однако, электрический гул магии Евы продолжает заполнять ночное небо Илуна.

Я убираю голову Эльбы, не осмеливаясь взглянуть на нее, и вытираю пальцы, испачканные кровью, о кожу доспеха, возвращаясь назад; спешиваюсь и ищу его взглядом.

— Где тот воин? — спрашиваю я одного из своих людей. — Кто? — переспрашивает тот в замешательстве.

Холодок бежит по спине. Конь тихо ржет. Он ушел.

Того, кто принес мне голову, забыть должно быть непросто, и всё же, когда я расспрашиваю своих людей, никто, кажется, не понимает, о ком я говорю… но я не трачу на это время.

Мой командор всё еще сражается; битва не окончена.

Я снова сажусь в седло и привязываю мешок к луке, чтобы забрать с собой. Мне нужно выяснить, по-прежнему ли стрелы меня не берут.

Глава 30

Одетт

Путешествие оставляет меня опустошенной, и оно выжало бы меня досуха, если бы я согласилась совершить магией этот последний прыжок. Я притворяюсь, что падаю в обморок, чтобы он поверил, когда я скажу, что не могу сделать это снова, и я достаточно слаба, чтобы моя игра выглядела убедительно, потому что этой ночью мы отдыхаем на постоялом дворе, прежде чем добраться до сердца Сирии.

Мы не разговаривали всю дорогу; не по-настоящему. «Мне нужно отдохнуть». «Надо остановиться за водой». «Сапоги убивают мне ноги»… — вот единственные фразы, которыми мы обменивались.

Утром мы проходим сквозь стены цитадели.

— Мне нужно знать, — говорю я Леону.

Я бродила по этим улицам несколько раз, когда выдавала себя за Лиру: посещала театр, пару святилищ и видела издалека рыночные прилавки, участвуя в процессии парада. Сегодня всё это кажется слишком далеким. Словно с тех пор прошла целая жизнь.

— Что именно? — Что они со мной сделают, — говорю я.

Леон идет рядом, внимательно оглядываясь по сторонам, словно всё еще боится, что я сбегу. Он знает, на что я способна, так что уже должен понимать: раз я этого еще не сделала, значит, и не побегу.

— Они ничего