Дыхание земли - Роксана Гедеон

– Кто это? – спросила я сухо.

– Кто? Не могу сказать. Это просто портрет, и я не знаю, с кого он сделан.

Я резко повернулась к нему.

– Не знаете! Как вы можете не знать, если даже мне это известно! Это Анабелла де Круазье, ваша любовница, а это ваш ребенок… и вы, женатый человек, выставляете все это прямо на глаза жены!

Едва договорив, я уже сама себе поразилась. С чего бы это меня так прорвало? Почему мой голос звучит так обвиняюще? Разве имею я право что-либо требовать, быть недовольной? Разве не должна я быть тысячу раз благодарна ему за то, что он сделал для меня? Боже, что я о себе вообразила! Какой сварливой и неблагодарной женщиной показала я себя!

Он медленно подошел ко мне, молча взял из моих рук портрет, который, честно говоря, жег мне кожу. Потом сказал:

– Даже если это ревность, сейчас я отнюдь не польщен.

– Ах, извините, – пробормотала я. – Я не имела права. Но мне столько об этом наговорили – и отец Ансельм, и Констанс, и Гариб… Да еще я вспомнила о пистолете.

– Здесь у всех длинные языки, – сухо ответил он. – Не слушайте их.

– Ах, должна признаться, – пробормотала я удрученно, – никто не говорил о ней плохо.

– О ней? Об Анабелле?

– Да. Я понимаю, я вмешалась в то, что меня не каса…

Он сжал зубы.

– Нет, вас теперь касается все, даже мое прошлое. Вы имеете право. Тем более, что у вас нет причин ни для ревности, ни для беспокойства…

– Но вы же дорожите этим портретом и…

– Они давно мертвы.

Я даже отшатнулась – настолько ледяным тоном это было сказано. Я сразу поняла, что этой холодностью он прикрывает свои истинные чувства, всю боль утраты…

– Они обе мертвы, сударыня. И история эта уже вся в прошлом. Хотя, впрочем, и тогда она была настолько краткой, что никому не внушила бы беспокойства.

– Как… и эта девочка? – пробормотала я, уже постигая всю меру своей бестактности.

– Это моя дочь, – отрывисто пояснил он. – Вы правильно догадались. Это Мари Клер. Сейчас ей было бы уже шестнадцать.

– Было бы?

– Ее казнили во время террора. Ее и Анабеллу – обеих. Они жили в Нанте, там свирепствовал Каррье. Я узнал об этом, когда вернулся из Индии.

– Но сколько же ей было лет?

– Около четырнадцати.

Воцарилось молчание. Да, подумала я, она подпадала под закон о подозрительных. Тогда казнили даже детей. Аврора, можно сказать, спаслась почти чудом…

– Я удовлетворю ваше любопытство, – холодно произнес он. – С Анабеллой мы были почти родственники. Она приходилась какой-то там далекой кузиной моей матери. Ее воспитали на наши средства, потом устроили камеристкой к Марии Антуанетте. Моя мать познакомила нас. Конечно, она ничего дурного не имела в виду. И никаких планов тоже не строила. А я тогда даже среди безнравственного версальского общества выделялся.

– Чем?

– Своей безграничной безнравственностью. Мне было двадцать лет, а я еще и понятия не имел о том, что такое первая любовь, о которой трещат поэты. Я занимался тем, что набирался опыта и коллекционировал своих любовниц.

– А в нее вы влюбились? В Анабеллу?

– Нет. Она привлекла меня. Ее целомудрие обещало долгую борьбу и сопротивление, а это придавало мне азарта. Я делал все, что делают в таких случаях, я использовал все приемы соблазнения, но добился совершенно неожиданного результата.

Я напряженно молчала. Он продолжил:

– Она, вместо того чтобы просто сдаться, вдруг влюбилась в меня так искренне и верно, что я был ошеломлен, когда понял это. Ну не все же во мне было плохое. У меня пропала охота совершать в отношении мадемуазель де Круазье бесчестные поступки, я решил пощадить ее. Я даже сказал ей об этом. Но вместо того, чтобы прийти в ужас и отшатнуться, она сказала, что не желает никакой пощады. А когда такая прелестная юная девушка, какой была Анабелла, сама заявляет, что позволяет тебе все, такому юноше, каким был я тогда, трудно устоять.

– И вы не устояли.

– Да. Мы совсем немного были вместе – месяц или два. Потом все произошло молниеносно. Ее беременность, разговоры, проблемы, слезы… Закончилось тем, что она вышла замуж, – кстати, довольно удачно, а я уехал в Индию, чтобы проверить, способен ли я на что-то еще… помимо любовных похождений.

– Я знала Марию Антуанетту, сударь. Она не любила, когда подобное происходило с ее камеристками. Вам, вероятно, досталось?

– Да, скандал был большой. Все почему-то сразу обо всем узнали. Все сочувствовали Анабелле. Было время, когда отец считал, что мне даже трудно будет найти новую невесту – прежняя мне уже не подходила, и помолвка была разорвана. И тогда я решил положить конец всем этим пересудам. Меня пятнадцать лет не было во Франции, а за это время здесь произошло такое, что о моих прегрешениях все забыли.

Я осторожно спросила:

– Вы не хотели жениться на ней?

– Нет.

– И вы считаете, что сделали ошибку?

– Нет, – сказал он спокойно. – Я, даже если бы мне пришлось пережить все это вторично, не женился бы на Анабелле.

– Но почему? Ведь по вашему лицу, по вашей боли видно, что вы любили ее!

– Она не подходила мне, мадам. Совсем не подходила. Она была много ниже по происхождению. На таких не женятся – по крайней мере, мы, дю Шатлэ.

Подобная бескомпромиссность заставила меня вспомнить об отце. Да, недаром мне казалось, что они в чем-то похожи.

– И вы совершенно ни о чем не жалеете?

– Жалею.

Пристально глядя на меня, он медленно произнес:

– Я жалею о том, что вообще вошел в ее жизнь, – ради забавы, ради озорства. Так неосторожно. Она ведь была достойна всего самого лучшего. Я могу вам признаться, мадам: я был солдатом, я убивал, я дрался на дуэлях и тоже убивал, на моей совести много жизней, но Анабелла – самый большой мой грех. Так мне кажется. Я сломал ее судьбу, и долгое время был проклят за это. Я был жестоко наказан. Я лишь раз видел свою дочь – перед отплытием в Индию. Во время террора они обе были казнены… и, хотя к этому я непричастен, мне все время кажется, что это я виновен во всем.

Я сжала руки. Он говорил правду, это я чувствовала. Ревновать мне не стоило. Надо было только пожалеть его… он ведь тоже был достоин всего самого лучшего!

– Ну, на этом довольно, – резко сказал Александр. – Зря я рассказываю вам сказки на ночь.

– Ради Бога, простите меня, – пробормотала я.

Он, словно не слыша моих слов, направился к двери. Повернувшись вслед за ним, я воскликнула – искренне и горячо: