Половинки нас - Ана Ховская

– Мирона можно не будить,– довольно улыбнулась я.

А когда она вышла, силы покинули тело. Я попятилась и рухнула на край кровати.

«Ну что, наигралась, гордячка? Нос ты ему хотела утереть? Кому утёрла-то?»

Я положила ладонь на грудь и закрыла глаза. Боль уже расползалась чёрной дырой внутри, затягивая в себя последние ошмётки оптимизма. Чувствовала, как сердце разламывается на куски, бешено колотится. И больно было, оттого что сама подвергла себя этой пытке. Я пошла на это, не сумев сдержать гордыню, и сама выкопала ямку для своего сердца, а теперь стояла над ней и думала: как же так получилось? Я ведь не этого хотела… А чего?

По щекам потекли непрошеные слёзы. Внутри кричало от несправедливости, от унижения и сознания своей ничтожности, глупости и бессилия. Голову разрывали ядовитые мысли и вколачивали гвозди в крышку гроба моего самолюбия. Я не желала себе такой участи, просто не могла позволить кому-то разрушить то, что имела, – себя, выкованную терпением и бесконечными жертвами, как не могла и погрести себя под клочьями гордости и достоинства.

Я закрыла лицо ладонями и заплакала:

– Господи, ну почему я?! Что я такого сделала? Зачем ты послал мне эту голову, из которой я не могу выбить всю дурь и быть просто тупенькой блондинкой, которую носят на руках? Почему я слишком много думаю?

Не удержавшись на краю матраса, я всхлипнула и неровно сползла на пол.

– Почему я не слушаю своё сердце?– проговорила уже тише, в полной мере осознавая свою вину за эту боль.

Всё было ясно как день. Только где же было взять силы на принятие правды?

От сбившегося дыхания закололо в груди. Ухватившись за сердце, я выпрямилась и глубоко подышала, чтобы успокоиться и остановить слёзы.

Слёзы быстро высохли. Мысли остыли и замедлились. Я оперлась ладонью на матрас и собралась подняться, как дверь в комнату распахнулась, рука соскользнула с края кровати, и я чуть не кувыркнулась носом.

– Настя, что случилось? Нужна скорая?– подбежал ко мне Мирон, легко подхватил за талию, поднял и усадил на кровать.

Следом вошли Алёна и Михаил.

– Ой, да ничего страшного,– отмахнулась я, заметив проницательный, а от того насмешливый взгляд женщины.– Всего лишь аритмия и слабость. Перенервничала ночью… До сих пор эти роды стоят перед глазами…

– Какие роды?!– хором произнесли присутствующие.

– У Степана Ивановича кобыла рожала. Нужна была помощь,– бросил за плечо Мирон и снова ко мне:– Ты что-то принимаешь в таких случаях?

Я поморщилась, демонстративно хватаясь за бок, и поднялась.

– Да, покой в особо крупных дозах,– проворчала себе под нос, а громче добавила:– Мне надо домой…

– Ну так я готов уже,– решительно кивнул Михаил.– Мир, возьму твою машину? Я же с Натальей приехал…

– С какой стати?– недовольно оглянулся Мирон.

– Миша отвезёт Настю домой,– с натуральным беспокойством вставила Алёна.

– Ещё чего не хватало! Сейчас умоюсь, перекушу и поедем…

Я тяжело закатила глаза и поморщилась.

– Иди умывайся, ешь, пей – отдыхай. Меня твой брат отвезёт…

– Конечно, все нормуль. Я уже поел,– сочувственного глядя на меня, подтвердил Михаил.

– Я сам!– твёрдо перебил Заварский.

– Мирон, но Мише как раз нужно вернуться в город,– попыталась вмешаться Алёна, но тот так на неё глянул, как хук отвесил.

Я лишь молча повела бровью, благодарно улыбнулась Михаилу, расправила плечи, будто не хотела демонстрировать своё болезненное состояние, и медленно вышла из комнаты. Мирон поспешил за мной, даже под локоть взял, но я отстранилась.

– Ничего страшного не происходит, у меня не ноги больные…

Мы спустились в пустую гостиную. Мирон взял ключи с крючка у двери и, открыв дверь на улицу, с волнением спросил:

– Может, позавтракаешь всё-таки?

– Аппетита нет.

– С собой взять?

– Ты хочешь, чтобы меня стошнило по дороге?– раздражённо фыркнула я.

Мирон молча проводил до машины и оглянулся на друзей.

– Не забудьте здесь потом прибрать за собой. Подымову и Шакринскому привет.

«А как же Боговой?»– злорадно усмехнулось эго.

Пока Мирон обходил машину, я перевела взгляд на Алёну. Та стояла, скрестив руки, и насмешливо щурилась как бы говоря: «Ну и актриса!» Я с напускной скукой откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Назад мы ехали в тяжёлом молчании. Вначале Мирон попытался заговорить со мной, но я отвернулась, притворившись обессилевшей и дремлющей. Только действительно чувствовала себя разбитой и опустошённой. Кроме того, что безумно не выспалась, ещё и по своей воле с головой окунулась в человеческое дерьмо. Лучше бы в лошадином навозе измазалась…

Только у подъезда, когда Мирон коснулся руки, я распахнула глаза и тут же выбралась из машины, не дожидаясь проявлений галантности.

– Спасибо. Дальше я сама…

– Я провожу,– настойчиво ответил он, и я поняла, что отказываться бесполезно, всё равно увяжется следом.

– Кофе не угощу,– криво дёрнула уголком губ и отвернулась.

Мы поднялись на мой этаж. Я открыла квартиру и, переступив порог, оглянулась. Мирон вознамерился пройти следом, но я остановилась, не дав ему зайти.

– На этом всё, Мирон Евгеньевич,– холодно выдала, глядя прямо в лицо.– Это была последняя встреча. Надеюсь, преследовать вы меня не станете…

Мирон зло прищурился, сжал губы. Видела, как ему неприятно, но я устала от всей этой игры, пора было поставить точку и освободить нас обоих.

– Что ж,– дежурно улыбнулась на его напряжённое молчание,– как полагается воспитанному мужчине, можете попрощаться.

Он вытянулся, грудь тяжело поднялась и опустилась. Все струны внутри меня натянулись, чтобы выдержать последние секунды прощания.

– Заставить тебя посмотреть на наши отношения иначе я не могу: упрямая, как сто баранов. Но и навязываться не стану,– сдержанно произнёс он.

– Спасибо за лестное сравнение!– с демонстративным энтузиазмом усмехнулась я.

– Я вижу, тебе даже полегчало?

– Абсолютно! Законченная игра освобождает от всех тягот!

Услышав это, Мирон прямо помрачнел, а глаза превратились в две щёлки.

– Надеюсь, тебе будет хорошо в твоём узком коридоре!– процедил он и, ухватившись за ручку, захлопнул дверь, как отрезал от себя.

От этого хлопка меня словно выбросило из тела. Хватаясь за воздух, я заморгала и села прямо у порога. Грудь сдавило до такой степени, что не смогла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Слёзы хлынули из глаз. В колени что-то воткнулось, но эта боль была куда слабее той, что разрывала сердце.

Он уходил… с каждым шагом всё дальше… навсегда. И я не могла его остановить… А ведь знала, как всё будет, и надежда на то, что так может и не произойти, – слабый довод, чтобы повернуть вспять. Но он уходил, и я словно не