Едва замаскированная автобиография - Джеймс Делингпоул

Он замечает, что я смотрю на него. Он думает, что я собираюсь снизить тон чем-нибудь грубым и отвратительным, чтобы можно было провести время, говоря гадости. Он сладострастно улыбается.

— У меня возникла ужасная мысль, — говорю я очень серьезно.

— Долгая, медленная работа мокрыми деснами какой-нибудь жуткой, беззубой, старой карги? — высказывает он предположение.

— О работе. Не могут они потребовать, чтобы я освещал эту историю, как ты думаешь?

— Ты же у них пишешь о шоу-бизнесе.

— Об искусстве.

— Освещение беспорядков не входит в твои обязанности.

Мы молча едем. Комок в животе не уходит. Мысли забегали.

Тогда я говорю:

— А что, если я хочу их освещать?

Он фыркает, как будто эта тема просто не стоит обсуждения.

— Да, что, если хочу? — говорю я.

— Джош, у тебя есть хоть какое-то представление об этих людях? У них есть оружие. Они объединены в банды. Они убивают друг друга просто для удовольствия. Ты думаешь, их что-то остановит, если у них на дороге встанет белый и пушистый английский мальчик?

Досадно, но он может быть прав. Предположим, что я действительно стану освещать эти события, и меня убьют. Или, еще хуже, изувечат. Ковылять оставшуюся жизнь на обрубках или печатать одной рукой либо вслепую, или получить мозговую травму, или — о, боже — быть кастрированным мачете обезумевшей от крови толпой; и все всегда будут вежливо делать вид, что не замечают твоих увечий, пока ты в конце концов не скажешь: «Да, это было во время беспорядков в Лос-Анджелесе». — «Вы были там зарубежным корреспондентом?» — скажут они с уважением. «Ну, не совсем», — продолжишь ты, объясняя, как все произошло. А они: «Что? Вы хотите сказать, что вы не обязаны были делать это?» И ты говоришь: «Нет». А они: «Тогда на кой черт вам это было нужно?» И ты говоришь: «А думаете, я не задаю себе этот вопрос каждый проклятый день всю свою жизнь?»

А с другой стороны, вдруг меня не убьют и не покалечат? Несколько приятных мгновений я мечтаю о другом варианте. Я вижу свои захватывающие донесения из самого центра лос-анджелесских беспорядков вместе со своей крупной фотографией на первой странице — нет, на каждой первой странице «Дейли телеграф». На самом деле на первых страницах всех газет, потому что мои репортажи так хороши, что они синдицированы. Я представляю себе, как моя семья рыдает от гордости и сует газета под нос всем своим знакомым со словами: «Видите? Это наш Джош». И все их знакомые говорят: «Да, мы уже заметили. Вы должны так гордиться!» Я вижу девушек, которые не спали со мной и теперь размышляют, не слишком ли поздно для них. Вижу своих соперников, скрежещущих зубами. Вижу старых друзей, радующихся своему счастью быть знакомыми со мной до того, как я стал знаменит, и новых друзей, обеспокоенных (напрасно, я буду великодушен в своей победе) тем, сочту ли я их достойными моего внимания. Я вижу, как зависть коллег превращается в неохотное восхищение. Слышу, как в отделе новостей говорят: «Да, он оказался темной лошадкой». А редактор добавляет: «Подходящий момент дать этому человеку приличную работу», — а редактор иностранного отдела добавляет: «Может быть, в Нью-Йорке?» Слышу слова владельца газеты: «Мне все равно, во сколько это обойдется. Нам необходимо сохранить этого человека».

Слышу, как люди говорят на улице: «Черт, это в самом деле он?» Слышу от Би-би-си: «Не согласитесь ли вести вечерний выпуск новостей на несколько недель?» Слышу предложение ITV: «Переходите к нам, мы станем платить вам вдвое больше». Слышу от литературных агентов: «Молодой человек с вашим талантом обязательно должен написать книгу», от обеспокоенных редакторов: «Меньше чем на семизначную цифру он не согласится». Я слышу, как Джексон говорит: «…на этом участке».

Я говорю:

— Что?

Он говорит:

— Следи за скоростью. Полно полицейских на этом участке.

Получили на автоответчик Джексона шесть сообщений. Из них половина для меня.

Первое — беспечное: «Хэлло, нам сообщили, что по этому номеру можно позвонить Джошу Девере.

Если он здесь, не могли бы вы попросить его позвонить в редакцию. Спасибо. До свидания».

Второе — настойчивее и резче: «Это сообщение для Джоша Девере. Пожалуйста, передайте, чтобы он как можно скорее позвонил в иностранную редакцию „Дейли телеграф“. Спасибо».

Третье в темпе molto agitato, как вой сирены: «ДжошуДеверепозвонитьвиностраннуюредакициюДейлителеграфнемедленно»

Джексон смотрит на меня.

Я смотрю на Джексона.

— Черт.

Перед тем как звонить, я выхожу на террасу и выкуриваю сигарету. Потом еще две. Первая и вторая нужны, чтобы успокоиться после ужасного предложения, сделанного мне иностранной редакцией. Третья фактически не нужна, у меня уже зуд, своего рода «фиг вам!» всему свету. «Рак легких… Фак легких! Завтра в это время меня может уже не быть в живых!»

Как и бывает в таких ситуациях, я вдруг начинаю замечать, как прекрасно и неповторимо все вокруг, как Деннис Поттер со своими прекрасными цветами. Подо мной, через густой вечерний свет, виднеется бледная изогнутая линия берега и темное море за ней. Позади меня сияют огни тысяч нежно окрашенных вилл с дикими пышными садами и стенами, окрашенными в багряный цвет бугенвиллеями. Прямо внизу находится главная улица с оборудованными кондиционерами галереями, где торгуют дрянными произведениями в стиле нью-арт, дрянными магазинами с претензией на элегантность, книжными лавками, ресторанами под открытым воздухом, где жеманные блондины-официанты на роликах с коронками на зубах подают жареного тунца молодым профессионалам. Теплая ясная ночь. Появляются первые звезды. В воздухе стоит запах палисандрового дерева. Лишь час назад это место называлось Блендсвил, США. Вдруг оно стало раем, той Калифорнией, какой она предстает на открытках и в кинофильмах, а не в реальной жизни, и я хочу остаться здесь навсегда. Вместе с Джексоном.

Есть и еще одно. Я не хочу сказать, что Джексон — плохой товарищ. Но мы с ним ездим уже две недели, и у него есть ряд очень отвратительных привычек — я просто мечтаю отвалить домой и больше никогда в жизни не видеть его. И все же сейчас, когда я на грани того, чтобы расстаться с ним и отправиться навстречу возможной смерти, он вдруг стал мне как родной. Мне хочется припасть к нему, чтобы он мог крепко обнять меня и сказать: «Не волнуйся, дорогой. Я не отдам им тебя. Со мной ты в безопасности».

Однако какая-то другая часть меня чувствует себя необычно далекой от него. Как будто он принадлежит другому миру — удовольствий, развлечений, праздников, вольности нравов, — от которого я теперь должен отказаться.

Все, что мы делаем вместе в эти последние часы, приобрело невыносимую мучительность: бокал особого орегонского пино нуар, которое Джексон припас для прощального вечера (я выпил бы больше, но нужно быть трезвым перед завтрашним днем); ужин приговоренного (безрадостная пицца); безразличный просмотр ТВ с перескакиванием между комедией («Вас уже обслужили?») и каналами новостей, чтобы быть в курсе последних событий (обстановка ухудшается).