Прядильщица Снов - Тория Кардело

Запах.

Он обрушился на неё новой волной, проникая в ноздри, впитываясь в кожу, пропитывая одежду.

Кровь — медная, резкая, с привкусом ржавых монет на языке.

Порох — едкий, горький, разъедающий слизистую.

Разложение — сладковатое, тяжёлое, с нотками испорченного мяса и чёрной плесени.

Этот смрадный коктейль висел в воздухе осязаемой пеленой, прилипал к ресницам, застревал в волосах. Аля чувствовала его даже сквозь закрытые веки — он проникал в неё, становился частью её самой.

Небо над полем было не красным, как над деревней, а свинцово-серым, низким, давящим. Сквозь рваные, как старые бинты, облака глядели не звёзды, а огромные, бездонные глаза без век. Они скользили по полю боя с холодным любопытством учёного. Ни капли сочувствия — только бесчеловечный интерес.

Аля брела вперёд, потому что вернуться в пылающую деревню — значило принять гибель от огня вместо смерти от отчаяния.

Каждый шаг давался с неимоверным трудом — ноги вязли в кровавой трясине, руки дрожали от усталости и шока, веки слипались от едкого дыма и слёз.

Хотелось зажмуриться.

Но она не могла.

Её взгляд против воли цеплялся за кошмарные детали, выхватывая их из кровавого тумана.

Молодой солдат, почти мальчик, с разорванным животом сжимал в окровавленных пальцах фотографию — девушка в белом платье улыбалась с пожелтевшего картона, её глаза сияли надеждой, которой уже не осталось в этом мире. Офицер с оторванной челюстью смотрел на Алю с немым вопросом: «За что?»

Его пальцы впились в землю, словно после смерти он пытался отползти, спастись — но война не отпускала даже своих мёртвых. Санитар прижимал к груди изорванную сумку с красным крестом; его губы шевелились, беззвучно повторяя имя того, кого не успел спасти.

Они все были мертвы.

Но казались живее живых.

Словно смерть была лишь паузой, мигом затишья в вечной буре насилия, а не концом.

— Помогите! — снова крикнула Аля, но её голос потерялся в рёве артиллерии, хрипах умирающих, гуле приближающихся самолётов.

Никто не ответил.

Только ветер донёс обрывки чьих-то последних слов, смешавшихся с грохотом взрывов.

— Почему? — слёзы, горячие и солёные, обожгли ей щёки и оставили на коже мокрые линии, похожие на следы дождя на грязном стекле.

«А может, эти кошмары — не просто образы?

Может, они — зеркала, отражающие тьму, что дремлет в каждом из нас? Тьму, которую запирают в самых тёмных уголках сознания, притворяясь, что её не существует? Но которая вырывается наружу, когда мир сходит с ума, заливая всё вокруг кровью и болью».

Мрак сгущался.

Буквально.

Небо темнело на глазах, будто невидимый великан медленно закрывал ладонью последний источник света. Звуки стихали — даже стоны раненых, даже хрипы умирающих. Наступала тишина, тяжёлая и зловещая, как предсмертный вздох.

Холод.

Он пробирался до самых костей. Нет, не физический холод — ощущение абсолютного одиночества, брошенности, ненужности. Как будто весь мир уже умер, а она осталась одна, забытая даже собственной тенью.

— Есть ли здесь хоть искра надежды?

Но в ответ — тишина, глухая, безжалостная.

Должно быть что-то. Символ. Знак. Хоть что-то, способное вытащить её из этого ада.

«Символы надежды. Где же они? Может, в этом месте совсем не осталось надежды, а лишь кромешный мрак?»

Аля всмотрелась в тьму, сощурилась, напрягла зрение — и заметила, как нечто мерцает вдали.

Свет.

Огонь.

Или ей только показалось?

Она поползла вперёд, цепляясь за землю, впиваясь пальцами в липкую грязь, которая чавкала под её ладонями, будто живая.

Тела.

Она спотыкалась о них, чувствуя под пальцами холодную кожу, рваную ткань мундиров, осколки костей.

Что-то твёрдое — гильза? Кость?

Её идеальные ногти сломались, оставив кровавые заусенцы, но Аля почти не чувствовала боли.

Внезапно — выстрел. Не отдалённый, как раньше.

Близкий. Оглушительный.

Они стреляли в неё.

Но кто — они?

Аля не успела обернуться.

Боль. Резкая, обжигающая, как раскалённый гвоздь, вогнанный в спину. Воздух вырвало из лёгких. Аля рухнула на колени, чувствуя, как что-то тёплое и липкое расползается по спине, пропитывая роскошное изумрудное платье, стекая по бокам тонкими ручейками.

Кровь.

Её кровь.

Рот наполнился металлическим привкусом — она сплюнула, и чёрная в этом мраке жидкость закапала на землю.

Руки дрожали, не слушались. Пальцы утопали в грязи, холодной, вязкой, как болотная трясина.

— Я не могу сдаться…

Но куда идти?

Как выбраться?

Мир начал вращаться, расплываться по краям, как старая плёнка, которую зажевали в проекторе.

Звуки становились глуше, будто доносились сквозь толщу воды.

«Холодно.

Так холодно.

И одиноко».

— Роман… Помоги!

Но тьма уже накрывала её чёрным одеялом, затягивалп в небытие, в то место, где боль наконец прекратится.

* * *

Аля распахнула глаза — и увидела себя.

Бесконечное множество собственных отражений в зеркалах злосчастного зала, где даже стены дышали её страхами, а потолок растворялся в чёрной бездне. Здесь она впервые увидела свой оживший идеальный образ. Здесь заключила страшную сделку и продала свою жизнь и личность за красивую обёртку.

Она поднялась с пола, ощупывая спину дрожащими пальцами.

Раны не было.

Ни крови, ни боли — осталось только фантомное жжение, будто призрачная игла всё ещё торчала в позвоночнике.

И тогда она заметила.

В зеркалах отражалась не идеальная Александра — не высокая, стройная девушка с огненными волосами и скульптурными чертами.

Там стояла настоящая Аля.

Полная. Неуклюжая. С блёклыми прядями волос, одутловатым лицом и высыпаниями. В мешковатой футболке, скрывающей ненавистные складки на животе, и джинсах, которые впивались в бёдра, оставляя красные полосы.

Сутулые плечи. Потухший взгляд. Дрожащие губы.

— Уродина…

Слово ножом резануло по сознанию, отчего Аля даже почувствовала почти физическую боль. Но это было не просто отражение.

За стеклом шевелился целый мир — её прошлая жизнь, размытая, будто сквозь запотевшее окно.

Аля видела квартиру в Зимнеградске — ту самую, с желтеющими от времени обоями и залитыми дождём окнами. Ту самую квартиру, которую мать украшала яркими вещами и безделушками, чтобы она выглядела «веселее».

Мать.

Её токсичный позитив витал в воздухе густым сиропом, липким и приторным. Она не смотрела на дочь — скользила взглядом, будто Аля была неудачным проектом, который стыдно показывать клиентам.

— Кушай, дорогая, — говорила она, пододвигая тарелку с булочками, от которых тошнило уже при одном виде.

Забота?

Нет.

Это был укол. Напоминание:

«Ты — жирная. Ты — неидеальная. Ты — разочарование».

Школа.

Сначала московская, потом зимнеградская — но ничего не менялось.