Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Митя, мы останавливаемся, — говорит мама.

Отец кивает.

Деревенская улица тянется от нас и по правую руку и по левую.

— Куда сворачивать, мам?

Молчание.

— Заворачивай налево.

Мама слезает на землю и пробирается по грязи к хатам — там суше. Из окон, мимо которых мы проезжаем, на нас смотрят как на чудо. Мама не знает, в какую хату войти. У плетня пожилая женщина. Она босая. В руках держит большую шапку подсолнуха и смотрит на воз.

— Скажите, где можно остановиться на время? — спрашивает мама.

Женщина, ни слова не говоря, поворачивается и уходит.

Мама бредет дальше.

В следующую хату мама зашла и вскоре вернулась.

— Что, мама?

— Семья большая.

От реки поднимается с коромыслом на плечах высокая женщина. У нее маленькие глаза, крупные скулы. Юбка подвернута. Остановившись, она дожидается нас.

— Вы квартиру ищете?

— Да, остановиться нужно, с детьми вот не пускают.

— А это покойник, что ли?

— Да нет. Это мой муж. Он простудился в дороге.

Женщина смотрит куда-то между хатами и говорит:

— Ну, поезжайте за мной. Останавливайтесь у меня. Все веселей будет. У меня только одна девка маленькая.

— Боря, мы больше не поедем? — спрашивает сестра.

Я по голосу чувствую, что ей не хочется больше ехать.

— Вот подожди, немцы нагрянут — тогда узнаешь, — строго говорю я и тут же жалею Дину.

Она стала очень худенькая. После бомбежки на дороге, когда я увидел ее всю в крови, она первый раз обратилась ко мне. Тогда волной от разрыва бомбы ее бросило в разорванный живот лошади, откуда вытащила ее мама. Дина теперь почти не ест. Мама силком заставляет ее глотать картошку.

Подъезжаем к хате. Помогаю отцу слезть с воза. Распрягаю лошадь.

5

Через маленькое окошко видна деревенская улица. Она истоптана скотиной и людьми. В круглых и продолговатых лужицах по углам появляется ледок. Хата стоит на возвышении. И потому, если голову приложить к самому краю окна, видны не только хаты, плетни, но и дорога, и мост через речонку. За мостом дорога поднимается в гору и обрезается рамой окна. На улицу мне нельзя выходить — не в чем. Ботинки окончательно разбились, галоши порвались.

Отец лежит за печкой. В этом месте, между печкой и стеной, обращенной к огороду, есть пространство шириной в метр. Мама устроила там постель, и когда отец лежит, его не видно. Он редко поднимается. Делает это только в случае, если нужно сходить по нужде. Перед тем как идти, он зовет:

— Боря.

Я помогаю ему встать и провожаю.

Хозяйка говорит, что болезнь отца можно вылечить, у них вот так же страдал один мужик, и его вылечили. Хозяйка в кипяченое молоко прибавляет коричневого настоя на сушеной траве с мелкими листками полыни. Я попробовал однажды этого настоя и ходил полдня плевался — очень горький. С этим настоем отца ни разу не стошнило.

— Погоди, Катерина Васильевна, — говорит хозяйка, — вылечим твоего старика. Дохтора, голубушка, сами по себе, а мы тоже знаем средствия.

Колхозники возят с полей к себе во дворы хлебные снопы. Около избы время от времени появляется председатель колхоза Илья Матвеич. У него вместо левой ноги толстая деревяшка, похожая на большую бутыль, перевернутую горлышком вниз. На деревяшке прибит кружок резины. Этим кружком председатель всегда оставляет на земляном полу следы. Он забегает к нам в хату:

— Авдотья, почему хлеб не свозишь?

— А куда мне его? Целую скирду навозила! Хоть бы это обмолотить.

— Смотри, поздно будет!

За деревней тянется степь. Слева большую площадь занимает поле подсолнухов. Это поле похоже на низенький, ровно подстриженный лес. Вправо от подсолнухов там и тут стоят скирды с хлебом. Хозяйка говорит, что у скирд приготовили керосину. Когда народ запасется хлебом и увидит, что немцев не миновать, — скирды подожгут.

В первые посещения председатель разговаривал только с хозяйкой, нас он будто не замечал. Потом поговорил с отцом и теперь, как проходит мимо хаты, заглядывает к нам. Берет табуретку и присаживается в ногах у отца.

В колхозе лошадей угнали, а с коровами беда случилась, рассказывает председатель, ходят они медленно и за Трофимовкой попали под бомбежку. Местные сказали, что Касторное уже в руках немцев. Погонщики и вернулись обратно, пригнав половину стада. Вначале хотели по дворам раздать, чтоб сохранили скотину до освобождения. А теперь решили зарезать: все равно отберут немцы. Вот как ему быть? Уходить или остаться? С одной стороны, он инвалид, с другой — партийный.

— Предатели будут на деревне? — спрашивает отец.

Председатель задумывается.

— Видишь ли, Дмитрий Никитич, супонь крепка, да и та рвется. А другой человек со страху черт знает чего наделает.

— С личной злобой есть кто?

— Вроде нету.

Председатель говорит, что мы в окружении. Немецкие танки прорвались далеко.

Поговорив, они молчат. Председатель поднимается и уходит.

Хозяйкину дочку звать Маней. В первый день, как мы только поселились, она боялась нас. Станет у стенки и смотрит. Пройдет к лавке, сядет и сидит — опять же смотрит. Теперь они с Диной носят в цибарках со двора зерно.

Я сижу на печи, принимаю от них цибарки, высыпаю на печь, нагребаю высушенного, подаю им, они уносят в кладовую и там ссыпают в яму. Мама и хозяйка молотят цепами снопы. У хозяйки в руках цеп кажется легким кнутом. Она в полтора раза выше мамы, и, когда нагибается, видны сильные и толстые ноги. Колотят, колотят по колосьям, хозяйка разогнется и скажет:

— Посиди-ка, Екатерина Васильевна, отдохни, тебе непривычно.

Мама еще несколько раз ударяет цепом и садится. Пальцы у нее дрожат, дышит она часто. Хозяйка же как машина заводная: телом почти не нагибается, а одними руками быстро-быстро взмахивает цепом.

— Сразу-то не войдешь в это дело, — говорит хозяйка, когда возвращается в хату, — мной-то намолочено вон сколько!

О немцах мало кто говорит. По грохоту понимаем, что действительно мы в каком-то кольце. Куда ни глянь вечером — всюду зарево, будто сама земля горит, и гул отовсюду. Наших войск не видно. Вечером Дина и Маня что-то шьют, сидя на лавке или в углу на расстеленной овчине. Мама и хозяйка чинят одежду. В комнате горит лампа, окна завешены.

— И вот глядит старик, на темном небе огненными буквами написано: «Через двадцать семь недель придет конец». А чему конец — не понять. Чему вот? — Хозяйка