Снежная сестрёнка - Майя Лунде

– Это же Юни! – воскликнула Августа.

Я отнёс Хенрику весь альбом, и вместе мы отобрали кучу фотографий. Юни младенцем, Юни двухлеткой в памперсах, фото первоклашки, фото с конфирмации и много-много других. На большинстве фотографий Юни улыбалась и даже смеялась, ведь такой она и была. На фотографиях Юни была такой, какой я её помнил.

На фотографиях улыбалась не только Юни, но и остальные. Вот Юни в объятиях мамы, вот Юни играет в бадминтон с папой, а вот Августа сидит у Юни на плечах, а тут мы с Юни в её кровати ранним утром, взлохмаченные со сна.

Августа подбежала к открыткам, сняла несколько штук и стала рассматривать.

– Какие красивые! Очень красивые!

Мама с папой ничего не говорили. Они молча обходили гостиную, останавливались у каждой фотографии и гладили её пальцами, гладили улыбку Юни.

Августа собрала целую стопку фотографий.

– Можно мне взять эту? И эту! И эту!

– Да, конечно, – проговорил я. – Пожалуйста!

Августа расплылась в улыбке.

– Спасибо!

Мама с папой по-прежнему молчали.

Я встал.

– Если хотите, вы тоже можете взять себе несколько, – сказал я им.

Они не отвечали. Просто ходили от одной фотографии к другой с вытянувшимися лицами. Сердце у меня в груди билось сильно и часто. Они, наверное, и не думали ничего говорить. Они, наверное, так ничего и не поняли. Пожалуй, мне стоит поднажать.

– Я пытался делать так, как вы говорили, – произнёс я. – Не говорить о Юни в надежде, что со временем боль утихнет… Но так нельзя, так невозможно.

Оба посмотрели на меня.

– Потому что я не хочу забывать, как я тоскую по ней, – продолжал я ещё громче. – И я не хочу забывать, как Юни радовалась. Я хочу помнить всё. И Юни будет здесь всегда, хотя она и умерла. И неправда, что мёртвые просто исчезают. Они по-прежнему здесь, с нами…

Я перешёл на крик:

– Юни по-прежнему член нашей семьи!

Я уставился на них: сначала на маму, потом на папу. Думаю, взгляд мой был довольно строгим. Во всяком случае, они выглядели весьма озадаченными.

– И потому я решил, что нам надо прекратить думать, что всё пройдёт. Вместо этого нам надо говорить о Юни, смотреть её фотографии и думать о ней каждый божий день. Потому что она была весёлой. Очень весёлой. И нам тоже надо снова стать такими.

Я замолчал. Я всё сказал. Больше говорить нечего. Так много я не говорил им с тех пор, как Юни умерла. А может, и до этого тоже.

Мама с папой по-прежнему смотрели на меня. Потом они переглянулись и снова перевели взгляд на меня.

– Юлиан прав, – произнесла Августа.

Мама с папой как по команде открыли было рот, но так ничего и не сказали.

Тогда я почувствовал, что меня прямо распирает от злости.

– Ну что, так и будете стоять? – выпалил я.

Папа шагнул ко мне, но, видимо, это всё, на что его хватило.

– Юлиан, – тихо проговорил он.

Его голос был совершенно безликим. Голос клона папы.

– Подумайте обо всём хорошенько, – сказал я. – О том, как нам дальше жить в этом доме. А мне пора.

– Как это? – проговорила мама. – Куда ты собрался?

– Мне нужно ещё кое-что уладить, – сказал я. – К вам это отношения не имеет. Мне нужно поговорить с другом. И обязательно сегодня вечером. Безотлагательно.

Я пошёл в прихожую, натянул куртку и ботинки, схватил рюкзак.

– Юлиан! – крикнула мне вслед Августа.

Мама вышла за мной:

– Погоди, Юлиан!

Но у меня не было времени. Не было времени думать о том, какие они глупые, эти родители. О том, что даже рождественские открытки не заставили их измениться. Даже злиться времени не было.

Я открыл дверь и выбежал в темноту, на ходу надевая рюкзак. В нём лежали коньки Хедвиг.