Старик Хоттабыч - Лазарь Иосифович Лагин

Волька в ответ только досадливо отмахнулся, но вдруг почувствовал, что с ним повторяется та же история, что и во время экзамена по географии: он снова не был волен над своей речью.

Он хотел сказать:

«Товарищ милиционер, я очень прошу вас — отпустите меня. Я обещаю вам до самой смерти никогда не нарушать правил уличного движения».

Но вместо этой смиренной просьбы он вдруг заорал на всю улицу:

— Как ты смеешь, о презренный страж, задерживать меня в драгоценный час моей прогулки?! На колени! Немедленно на колени предо мною, или я учиню с тобой нечто страшное!.. Клянусь моей бородой!.. То есть, его бородой!

Он мотнул головой в сторону Хоттабыча.

Хоттабыч при этих словах удовлетворённо осклабился и с достоинством поутюжил свою бороду.

Что же касается милиционера и окружающей толпы, то все они от неожиданности были даже не столько возмущены, сколько ошарашены этими наглыми словами.

— Я самый выдающийся отрок этого города! — продолжал Волька орать, изнывая от чувства собственного бессилия. — Вы недостойны целовать мои пятки!.. Я красавец!.. Я ум-ни-ца!..

— Ладно, — хмуро отозвался милиционер, — в отделении разберутся, какой вы умница… и причём тут окорок…

«Ой, что за чепуху я порю! Сущее хулиганство!..» — ужасался Волька, в то время как из его рта вылетали грозные слова:

— Горе тебе, осмелившемуся испортить доброе состояние моего духа! Останови же твои дерзкие речи, пока не поздно!

В это время что-то отвлекло внимание Хоттабыча. Он перестал нашёптывать Вольке свои нелепые высокомерные слова, и Волька, к которому на короткое время вернулась самостоятельность, умоляюще забормотал, низко свесившись с верблюда и жалостливо заглядывая своим слушателям в глаза:

— Товарищи!.. Граждане!.. Голубчики!.. Вы меня не слушайте… Разве это я говорю? Это вот он, этот старик, заставляет меня так говорить…

Но тут Хоттабыч снова взял нить разговора в свои руки, и Волька не переводя дыхания закричал:

— Трепещите же и не выводите меня из себя, ибо я страшен в гневе! Ух, как страшен!..

Он прекрасно понимал, что его слова никого не пугают, а только возмущают, а некоторых даже смешат, но ничего поделать не мог. Между тем чувство негодования и недоумения сменилось у тех, кто слушал Вольку, чувством беспокойства за него. Было ясно, что в нормальном состоянии ни один советский школьник не вёл бы такие глупые и наглые речи.

И вдруг раздался в толпе взволнованный женский голос:

— Граждане! У ребёнка сильный жар!.. Мальчик ведь прямо дымится!

— Это ещё что за недостойные слова! — прокричал в ответ Волька и с ужасом почувствовал, что вместе со словами из его рта вылетают большие клубы чёрного дыма…

Кто-то испуганно вскрикнул, кто-то побежал в аптеку вызвать «скорую помощь», и Волька, воспользовавшись создавшейся сумятицей, шепнул Хоттабычу:

— Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб! Приказываю тебе немедленно перенести верблюда вместе с нами подальше от этого места… Лучше всего за город. А то нам худо будет… Слышишь? Не-мед-лен-но!..

— Слушаю и повинуюсь, — также шёпотом ответил старик.

И в ту же секунду верблюд со своими седоками взвился в воздух и исчез, оставив всех в глубочайшем недоумении.

А через минуту он плавно снизился на окраине города, где и был навсегда оставлен пассажирами.

Он, очевидно, и по сей день пасётся где-то в окрестностях города. Его очень легко узнать, если он вам попадётся на глаза — у него уздечка вся усыпана брильянтами и изумрудами.

XXIII. Таинственная история в отделении госбанка

Когда они с Хоттабычем вернулись домой, у Вольки, несмотря на все пережитые за день неприятности, было приподнятое настроение. Он наконец придумал, что ему сделать с несметными богатствами, свалившимися на него как снег на голову.

Прежде всего он справился у Хоттабыча, может ли тот сделать всех этих погонщиков с их слонами, верблюдами, ослами и всей поклажей не видимыми для постороннего глаза.

— Только прикажи, и всё будет исполнено мгновенно, — с готовностью отвечал Хоттабыч.

— Очень хорошо, — сказал Волька. — В таком случае, сделай их, пожалуйста, пока что невидимыми, и давай ложиться спать. Завтра нам придётся встать с восходом солнца.

— Слушаю и повинуюсь.

И вот граждане, собравшиеся во дворе, чтобы поглазеть на шумный и необычный караван, внезапно увидели что двор совершенно пуст, и, поражённые, разошлись по домам.

Волька, наскоро поужинав, с удовольствием разделся и улёгся в кровать, прикрывшись по случаю жары одной только простынёй.

А Хоттабыч, решивший свято соблюдать старинные обычаи джиннов, превратился в невидимку и улёгся у самого порога, чтобы охранять покой своего юного спасителя. Он совсем было уже собрался завести степенную беседу, когда дверь неожиданно раскрылась, и бабушка, пришедшая, как всегда, попрощаться на ночь со своим внуком, споткнулась о невидимого Хоттабыча и шлёпнулась на пол.

— Ты понимаешь, тут что-то лежало у порога! — испуганно сообщила она прибежавшему на шум Алексею Алексеевичу.

— Где оно лежало, это что-то? — спросил её Алексей Алексеевич. — И, кстати, как оно, это что-то, выглядело?

— Никак оно не выглядело, Алёшенька, — ответила старушка.

— Что ж ты это, мама, о пустое место споткнулась, что ли? — облегчённо рассмеялся Волькин отец, довольный, что бабушка нисколько не пострадала при падении.

— Выходит, что о пустое место, сынок, — растерянно отвечала бабушка и, в свою очередь, сконфуженно рассмеялась.

Отец и бабушка пожелали Вольке спокойной ночи и ушли.

А Хоттабыч благоразумно перебрался под Волькину кровать. Уж там-то никто на тебя не наступит. Да и к Вольке ближе.

Некоторое время оба наши героя лежали молча. Волька никак не мог решить, как начать предстоящий щекотливый разговор.

— Спокойной ночи! — доброжелательно произнёс Хоттабыч из-под кровати.

И Волька понял, что пора начинать.

— Хоттабыч, — сказал он, свесив голову с кровати, — мне нужно с тобой немножко поговорить.

— Уж не насчёт ли сегодняшних моих даров? — опасливо осведомился Хоттабыч и, получив утвердительный ответ, тяжело вздохнул.

— Видишь ли, дорогой Хоттабыч, мне хотелось бы знать, имею ли я право распоряжаться твоими подарками так, как мне заблагорассудится.

— Бесспорно.

— И как бы я ими ни распорядился, ты не будешь на меня в обиде?

— Если тебе нетрудно, Хоттабыч, то, пожалуйста, поклянись.

— Клянусь! — глухо промолвил под кроватью Хоттабыч, понимавший, что это всё неспроста.

— Ну, вот