Прочь из чёрной дыры - Ольга Лукас

Вот такое желание.

А потом я наклоняюсь за огромным грибом, распрямляюсь — и с этого мгновения вижу себя как будто со стороны. Знаю, что случится очень скоро, хочу, чтобы на этот раз пронесло, но зачем-то снова запрыгиваю на поросший мхом пень. Я не должна была двигаться, но испугалась и… Потому что глупая, сама виновата.

…Обычно я возвращаюсь из чёрной дыры так же внезапно, как и проваливаюсь. Тело ещё помнит то, что случилось в лесу. Но я не чувствую боли. И не плачу. Постепенно мир вокруг меня наполняется воздухом. Я снова на лестнице, между четвёртым и пятым этажами, и никого рядом.

Иду домой, ноги немного дрожат. Оставляю в прихожей куртку и кроссовки, мою руки. Потом закрываюсь в комнате и включаю хоть какую-то музыку. Лежу на диване в одежде.

Почему, оказавшись в чёрной дыре, я каждый раз иду на ту поляну? Ведь знаю, чем дело кончится. Я снова прокручиваю в голове эту ситуацию и привычно говорю себе: в следующий раз точно поступлю правильно. Ничего не буду трогать. Или хотя бы на пень не полезу. Что, если я просто вернусь в наш деревенский дом и весь родительский отпуск просижу внутри? Может, вся моя жизнь тогда изменится?

Я думаю об этом всякий раз, вернувшись оттуда. Вот только в чёрной дыре другие правила. Здесь и сейчас я могу идти куда захочу. А там каждый мой шаг запрограммирован. Или нет? Может, в следующий раз у меня получится сойти с тропинки? А может, следующего раза не будет, а? Спасибо, я усвоила урок.

Один трек сменяет другой, хорошая подборка нашлась, хоть и бесплатная. Кажется, я даже подпеваю тихонько.

И тут в комнату врывается отец.

— Ты ненормальная? — кричит он. — Опозорить нас хочешь?

Я вытаскиваю один наушник, резко сажусь, спускаю ноги на пол. Лежать на диване в верхней одежде у нас в доме запрещается. А вот орать можно. Особенно если ты отец.

— Вынь бананы из ушей, когда с тобой старшие разговаривают! — бушует он.

«Может, ещё по стойке смирно встать?» — думаю я, вытаскивая второй наушник. На самом деле я в жизни отцу так не отвечу — я его боюсь. Да, боюсь, потому что трусиха.

Из кухни прибегает мама, сканирует взглядом местность. Убедившись, что вся семья в сборе, отец начинает обличительную речь.

Я не ребёнок, а изверг рода человеческого. Напугала старую женщину, нашу соседку с седьмого этажа. Ей сын подарил щенка лабрадора, только сегодня привёз. Она пошла с ним гулять…

— И знаешь, что сделала твоя дочь? — отец обращается к маме. — Показалась старухе и спряталась! Подшутить решила! Отца перед соседями опозорить!

Ах, вот оно что.

Запирая свою дверь, старуха выпустила поводок, и зверь вырвался на свободу. Помчался по ступенькам вниз, а тут я иду. Родители не знают про чёрную дыру — думают, что я просто очень быстро убегаю, едва завидев любую собаку. А сегодня, значит, отец решил, что я нарочно спряталась. Старуха глядит: была девочка — и нет девочки. Подумала, что я упала в лестничный пролёт. Искала, звала — а я, значит, затаилась и молчала. Специально, чтоб её напугать. Теперь у бабки давление за двести или типа того, её сын звонил и был просто в ярости.

Отец умеет орать только на нас с мамой. Мама говорит — у него такой характер. Несдержанный. Но куда девается вся его несдержанность, когда он разговаривает с другими мужчинами? Бабкин сын потребовал принести искупительную жертву, и теперь я останусь без ужина.

Вернее, как. Отец сказал: «Никакого ужина, пока не попросишь прощенья у пожилой женщины!»

Просить прощенья я не собираюсь. Там же в квартире собака, и теперь она в нашем подъезде навсегда. Не знаю, что у нас сегодня на ужин, да и не очень-то хотелось.

Мама стоит за спиной у отца и изображает сочувствие, но так, чтобы он не заметил. И ещё делает руками такой знак, который означает у неё «покорись, не спорь, будь умнее».

Я снова оказываюсь на лестнице — без телефона и наушников.

К соседке я не пойду, кто меня проверит? Постою между этажами у окна, потом вернусь.

Да и очень я нужна там: может, у бабки давление понизилось, и она спит себе, а тут такая я — дзинь-дзинь, вставайте, я к вам пришла просить прощенья.

Теперь придётся ездить на лифте. Открывать дверь в подъезд, прислушиваться. На седьмом этаже, над нами — это лучше, чем ниже.

Наш безопасный подъезд больше не будет прежним. Он уже не безопасен, но я ещё не полностью это осознала. Ведь у старухи давление, она сегодня не выйдет из своей квартиры и чудовище на поводке не выведет.

Из окна дует, меня немного знобит. На воображаемой карте района появляется ещё один красный крест. Место, где опасно. И его не обойти, не объехать, не свернуть. Через него придётся ходить. Каждый день два раза — в школу и обратно. Как минимум.

Открывается дверь нашей квартиры, на лестницу выглядывает мама.

— Вика, — тихо зовёт она.

Я спускаюсь вниз.

— Всё, он успокоился, — говорит мама.

Мы возвращаемся в квартиру. Отец ужинает перед телевизором. Опять какая-то мясорубка: сплошное мочилово, разбавленное банальным сюжетом, а он ничего, ест супчик. Себе-то подписку не забывает оплатить. А ведь по телевизору столько бесплатного кино показывают!

Мы с мамой ужинаем на кухне. Кухня у нас маленькая, за столом помещаются только два человека. Мама закрыла дверь и включила стиральную машину — она у нас тоже на кухне стоит.

— Я завтра позвоню ей, попрошу прощения. И осторожно выясню, в какое время она будет его выгуливать, — говорит мама.

Я киваю. Я трусиха. И родители это знают. Мама смирилась, а отец всё пытается сделать из меня человека.

Но я трусиха, уже навсегда.

ГЛАВА 3. ЛУЧШЕЕ ВОСПОМИНАНИЕ — ОМЛЕТ

После того случая в лесу к нам в деревню приехала скорая. Для соседей это было целое событие. Наверное, они долго его обсуждали: сперва дачники, на следующий день скорая. У них такого движа не бывает даже на Новый год. Деревня глухая, в лесах. Отец купил там дом, когда мне было два года, у кого-то из коллег, за бесценок. Чтобы