У зеленой колыбели - Арсений Иванович Рутько

— Ну и у меня, наверно, такой же паек, — развязывая узел, ответил Иван Сергеевич. — Теперь ты, малыш, поправишься… Не горюй!

Что-то громко стукнуло у дверей, и все разом обернулись. На пороге стоял дед Сергей, на полу у двери лежал брошенный им топор.

— Иудин хлеб принес?! — почти с ненавистью, блестя белками глаз, спросил он Ивана Сергеевича.

— Почему Иудин? — не сразу и растерянно переспросил тот. — Вы же, тятя, такой же хлеб…

— Такой! Врешь, не такой! — перебил дед, швыряя в угол картуз. — Я за то получил, что лес тридцать лет храню! А ты за то, что изничтожать его хочешь! Продажник!

Иван Сергеевич стоял у стола, опустив голову.

— Не понимаете вы, тятя, — глухо сказал он, вскидывая на секунду внимательные, похолодевшие глаза. — Ничего не понимаете!

— Я понимаю то, — гневно закричал старик, — что я этот лес всю свою жизнь, как дитя, блюл, я за него, может быть, тыщи людей изобидел, вся моя жизнь в этот лес втоптана! А ты приехал, тебя куском поманили, и ты — не то лес, отца с матерью готов продать! — Дед наклонился, поднял топор, зачем-то пощупал лезвие и снова швырнул топор на пол. — Непомнящий родства — вот кто ты есть!

Иван Сергеевич поднял голову, сделал шаг к отцу.

— Напрасно вы так, тятя, — мягко сказал он. — Я все помню. И мне этот лес дорог, наверно, не меньше, чем вам…

— Молчи! — закричал старик, и лицо его перекосилось. Павлик со страхом смотрел на деда, — казалось, тот каждую секунду может броситься на Ивана Сергеевича и ударить, избить его. А то еще топор схватит… Светлые глаза старика горели холодным, злым пламенем, лицо покраснело, одна щека нервно дергалась. Тяжелое молчание. Иван Сергеевич стоял, нерешительно теребя веревочки узелка с пайком, бабушка Настя, с пылающими то ли от болезни, то ли от волнения щеками, молча ждала, с осуждением и в то же время с жалостью глядя на деда, готовая вступиться за сына. Павлик, прижавшись к стене, не сводил глаз с разбушевавшегося старика.

Дед рывком снял с плеча свою старенькую берданку, повесил на деревянный штырь у входа, постоял несколько секунд молча, словно стараясь унять охватившее его волнение. Затем подошел почти вплотную к Ивану Сергеевичу и, не глядя на него, глухим, вздрагивающим голосом сказал:

— Откажись, Иван.

— От чего отказаться, тятя?

— Лесосеки нарезать откажись. — Дед поднял глаза и в упор посмотрел на сына. — Ты откажешься, другой откажется, мужики лес рубить откажутся… Чего они тогда сделают?

Бабушка зло рассмеялась.

— Мужики откажутся? Как же! Я вчера в Подлесном была — только и ждут, только и разговоров. Пилы да топоры точат — аж звон по селу стоит, ровно в престольный праздник! Так они и откажутся. Спят и видят пайки эти, мериканские.

Дед посмотрел на нее с злобным недоверием, щека у него снова задергалась.

— Врешь! Я сам к ним пойду… Я им такие слова выскажу… Да как же это возможно — на такой лес топор подымать? А? Это же… это…

Не договорив, он посмотрел на всех по очереди злыми растерянными глазами, но что-то остановило его. Глядя на свои запыленные лапти, перебирая пальцами правой руки реденькие прядки бороды, он спросил Ивана Сергеевича:

— Когда валить станут?

— Не знаю… Мне поручено сделать перечет во всех кварталах массива.

Дед подумал, пожевал губами и вдруг снова взорвался:

— Не будет этого! Не дам! Не дам такое добро губить! Несколько секунд в кухне было тихо. Павлик слышал, как позевывает во дворе Пятнаш, кудахчут куры.

— Слушайте, тятя, — тише, но тверже сказал Иван Сергеевич. — Я сейчас два раза прошел по селу. Половина изб забита — все перемерли. И в каждой избе ждут смерти… Неужели же человеческие жизни дешевле леса?

Старик молчал.

— Ведь Советская власть потому и продает американцам лес, чтобы спасти людей — кого еще можно спасти. Лес вырастет снова.

— Такой?! — закричал дед Сергей. — Да такой лес тыщи лет растить надо! Ты! Ты же лесную училищу кончал, ты должен знать! Сруби лес — и вот она тебе, пустыня. Как в Подлесное идти, видел землю? Овраги, словно змеюки, на какие версты вытянулись, грызут землю! Глянешь — дна не видать, как могила бескрайняя… Сруби этот лес, и тут то же будет! Ни красоты, ни радости, ни урожаю! Эх, ты! И опять повторил полюбившееся слово: — Продажники все вы! Только бы брюхо набить.

И пошел к двери.

— Отец, — робко остановила его бабушка. — Ваня-то ведь правду говорит. Скоро все село на мазарки переселится. И Маша вон… А тут как-никак паек, хлеб… Глядишь — и спасутся которые. А?

Дед Сергей ничего не ответил, только посмотрел на жену уничтожающим взглядом и пошел к двери. Сняв со штыря берданку, он было закинул ее себе за плечо, но вдруг задумался над чем-то и, помедлив, снова повесил берданку на место.

— Вот поглядите еще! — неясно кому погрозил он и, легко ступая, спустился с крыльца.

Весь следующий день Павлик провел с отцом в лесу.

Когда он впервые услышал слово «перечет», он, конечно, не понимал, что это значит.

Лес представлялся ему таким необъятным, что он и думать не мог, что каждое дерево в этом лесу может быть измерено и учтено. А оказывается, такую работу в лесу делали, и не один раз за его долгую жизнь, делали для того, чтобы определить запасы древесины в каждом квартале, чтобы определить полноту и бонитет насаждений, чтобы установить необходимость санитарных и прореживающих рубок.

Ивану Сергеевичу в его работе помогал лесник, или, как здесь его называли, «полещик», сосед деда Сергея по кордону, отец Андрейки и Клани. Звали его Василием Поликарповичем. Хмурый, нелюдимый, неразговорчивый мужчина с такими же рыжими, как у его жены, волосами, давно не стриженными, желтыми косичками закрывавшими шею, с рыженькими мягкими усиками, с рыжеватыми же кошачьими глазами, все время смотревшими куда-то в сторону или в землю, — они как будто отыскивали что-то.

Василий Поликарпович раздвижной деревянной вилкой измерял толщину дуба на высоте груди, говорил, сколько вершков диаметр ствола, а Иван Сергеевич ставил в своей записной книжке точку. Потом точки соединялись линиями, и получались маленькие квадратики, пересеченные из угла в угол еще двумя линиями.

— Пап, а зачем это? — спросил Павлик, заглядывая из-под руки отца в ведомость.

— Так легче считать, малыш.

Перечет начали с самых удаленных от кордона кварталов объезда, поэтому обедали в лесу. Павлик и Иван Сергеевич съели по лепешке и огурцу, которые им дала с собой бабушка, и запили