Мар. Червивое сердце - Наталья Маркелова

— Как купил однажды тебя? — Лаки посмотрела мне в глаза.

— Да, как купил однажды меня.

— Ты поёшь для меня только потому, что он приказывает тебе? — Лаки смотрела так пристально, словно хотела прочитать ответ в глубине моего сердца.

«Осторожнее, Мир, одно глупое слово — и Дук сожрёт тебя заживо», — шепнула мне Дэмон.

Впрочем, я и сам сейчас это отлично понимал. И не знал, как ответить, чтобы все были довольны. Выбирать приходилось между потерей единственного друга и жестокой расправой. Тогда я протянул руки и попросил:

— Дай мне птичку.

— Зачем? — удивилась Лаки. — Я сама похороню её в саду.

— Дай мне её, пожалуйста. — Мой голос дрогнул.

Девушка осторожно передала мне трупик. Сложив ладони, я спрятал в них маленькое тельце. Давно я уже никого не оживлял. Получится ли теперь? Я закрыл глаза, чтобы остались только я и птица, и потянулся к замершему сердечку своим сердцем. Сосредоточиться мешало дыхание Лаки, касавшееся моей щеки. Птичка была холодной, дыхание — тёплым, — это выводило из себя. Когда я уже решил, что ничего не получится, вдруг почувствовал, как птичка шевельнулась, из мёртвого камушка вновь превратившись в хрупкий комочек из перьев. Я разжал пальцы, и птица вспорхнула, радостно вереща. Я смог!

«Не знала, что ты так можешь», — ахнула Дэмон.

Но я не ответил ей: улыбаясь, я следил за полётом птицы. Она словно наслаждалась вновь обретённой способностью летать.

— Как ты это сделал, Мир? — Лаки смотрела на меня, точно на божество.

— Птичка просто не была мертва, — солгал я ей так же, как когда-то солгал Стелли о бабочке.

— Я умею отличать мёртвых от живых, а магию ото лжи, — сказала Лаки, и от её слов стало холодно.

— Если об этом кто-нибудь узнает…

— Никто не узнает, я умею хранить секреты. И у этих стен нет ушей и глаз. Мать меня кое-чему научила. — Лаки подошла к зеркалу и провела по его поверхности, которая тут же дрогнула, точно состояла из воды. — Вот, например, зеркала — вещь очень ненадёжная, в них можно смотреть с обеих сторон. — (Я похолодел, представив, что сейчас Дук наблюдает за нами.) — Зеркало, которое подарила мне мать, всегда лжёт, — продолжила Лаки. — Если кто-то вздумает следить за мной, то увидит, как я читаю книгу. Отец, скорее всего, знает об этой хитрости или догадывается. А это, — Лаки указала на картину, изображающую лес, — глушит все звуки. Моя мама по-своему очень любит меня. Поэтому в этой комнате мы в полной безопасности. Так как ты оживил птичку?

— Когда я был маленьким, то поймал жука, долго с ним играл, а потом жук умер. И я горько плакал об этом. Плачущим меня увидела соседка, бабушка Эгу, и сказала: «Отдай часть своего сердца, и жук оживёт». Так я и сделал.

— А ты можешь оживить человека?

— Нет, Лаки, иначе бы я оживил своего отца.

— Почему нет? Потому что запрещают боги?

— Не поэтому, Лаки. Когда умирает кто-то близкий и любимый, человек забывает обо всех запретах на свете, чьи бы они ни были. Остаётся только боль, а боль хочет лишь одного — чтобы её уняли. Я бы оживил отца, если бы мог, несмотря ни на что. Но чтобы оживить человека, одного сердца недостаточно.

Лаки задумалась, затем спросила:

— И много ты оживлял букашек и птиц?

— Достаточно, — улыбнулся я.

— И ты не боишься раздавать направо и налево своё сердце?

— Я как-то спросил Эгу — на сколько тварей хватит моего сердца? Она рассмеялась и сказала, что чем чаще раздаёшь своё сердце, тем больше оно становится. Но для оживления человека не хватит даже очень большого сердца.

В наших отношениях с Лаки ничего не изменилось: я пел и играл для неё, она гуляла со мной и читала мне свои любимые книги. Но теперь я знал значение её взглядов и вздохов. Знал, но упорно делал вид, что не замечаю, не столько из-за страха перед Дуком, сколько из-за Стелли. И всё же иногда перед сном, вернувшись из залы, где я играл для Дука, усталый, измученный и напуганный, я вспоминал о Лаки и её любви ко мне, и тогда страхи отступали. Я не мог понять, почему эта необычная девочка влюбилась в урода, но был этому рад.