Музыка и музыканты - Галина Яковлевна Левашева

„Радость безмерная!“

Как Сабинин в опере Глинки, я восклицаю: «Радость безмерная!» Великое счастье на нас с неба упало! Новый, великий талант народился.

В. Стасов

Мы живем в то удивительное время, когда чудеса стали обычным, повседневным явлением. Благодаря одному из таких чудес и мы сейчас, так же как когда-то Владимир Васильевич Стасов, можем воскликнуть: «Радость безмерная!» — слышим голос Шаляпина.

Больше всех композиторов он любил Мусоргского. И пел его так, что кажется, будто все, созданное Мусоргским, создано именно для Шаляпина. А между тем...

«Большое мое огорчение в жизни, что не встретил Мусоргского, Он умер до моего появления в Петербурге. Мое горе».

Да, они никогда не знали друг друга. Впрочем, нет, это не так, Мусоргский Шаляпина действительно не знал. И об этом очень грустно думать. Как был бы счастлив Модест Петрович Мусоргский, если бы услышал, увидел в исполнении Шаляпина своего царя Бориса, своего Варлаама, Пимена, Досифея, всех своих мужиков, которых с такой любовью, с такой огромной болью и состраданием воспел в музыке.

А Шаляпин знал Мусоргского. Он понимал и любил его, как самый близкий друг. Сердцем большого художника он чувствовал каждую мысль его музыки, знал в ней каждую ноту. Все сочинения Мусоргского, которые мог спеть бас, были в его репертуаре. В опере «Борис Годунов» — три басовых партии. И все три исполнял Шаляпин.

Думаю, что трагедию Пушкина вы все знаете. Если же кто-то еще не читал, советую отложить эту книжку и вернуться к ней только тогда, когда прочитаете «Бориса Годунова». Иначе то, о чем я собираюсь сейчас рассказать, будет вам непонятно.

„Борис Годунов“

Мы знаем, что Шаляпин был не только великим певцом, но и великим актером. И хотя мы никогда не видели, как играет Шаляпин, мы понимаем это, глядя на его портреты в ролях. Трудно поверить, что это один и тот же человек, что это все — Шаляпин.

И ведь не только грим и костюм так меняют артиста.

У Бориса Годунова сильное, волевое лицо; это красивый, мужественный человек с острым, пытливым взглядом. Но где-то в глубине его умных, прекрасных глаз бьется, кричит большая тревога, почти отчаяние.

Пимен — совсем другой. Много знает этот старик. Многое видит. Он спокоен и мудр, его не мучают угрызения совести, оттого его взгляд так прям и покоен.

Варлаам. Вот он, весь как на ладони — неряшливый, обрюзгший, полупьяный бродяга. Но стоит взглянуть в его глаза, сразу видишь: нет, совсем не так прост этот беглый монах, — глаза у него умные, хитрые и очень недобрые.

Три роли — три разных человека. У таких разных людей, конечно, и голоса должны быть совершенно разными. Но раз мы говорим о Шаляпине, то вполне понятно, что голос будет у всех один — незабываемый шаляпинский бас. Его узнаешь всегда, если слышал хоть один раз.

Постарайтесь достать пластинки с записями Шаляпина в партиях Бориса, Пимена и Варлаама. И непременно послушайте их одну за другой.

Дочь Шаляпина, Ирина, вспоминает:

«Поднялся занавес, и под колокольный звон, «ведомый под руки боярами», появился царь Борис.

Скорбит душа...

Мы слушаем, как поет Шаляпин.

Красивый, сочный, густой, хочется сказать — царственный голос. Только в царственном этом величии нет покоя. В голосе ясно слышится тревога и печаль. Смутно на душе у царя Бориса. Не радует его колокольный звон, не радует торжественное избрание на царство. Но Борис Годунов — человек сильной воли. Он переборол свою тревогу.

И вот уже по-русски широко:

А там сзывать народ на пир.

Словно обнял всех этот могучий, щедрый бас:

Всем вольный вход; все гости дорогие.

Модест Петрович Мусоргский (1839—1881)

...Еще одна пластинка — еще один монолог. Но прежде чем послушать, почитаем снова воспоминания Ирины Шаляпиной, постараемся «увидеть» царя Бориса.

«Внутренние покои царского терема. Царевна Ксения (дочь Бориса.— Г. Л.) горюет о мертвом женихе. Царевич и мамка развлекают царевну.

Внезапно распахивается дверь — и на пороге вырастает могучая фигура Бориса. Мамка бросается перед ним на колени.

«Аль лютый зверь наседку всполохнул?» — с какой-то горечью произносит он...

Но вот Борис остается один. Страдальческие складки легли в углах рта, сурово сдвинулись брови...

Достиг я высшей власти

Шестой уж год я царствую спокойно...

Эту плавную музыкальную фразу Шаляпин поет с большой грустью, а слово «спокойно» звучит даже с чуть слышной горькой иронией. Пока еще по-прежнему красив и благороден его голос.

Но счастья нет в моей измученной душе.

Безмерным отчаянием наполняет Шаляпин этот возглас, и тут же отчаяние уступает место прежней мягкой человеческой грусти...

В семье своей я мнил найти отраду.

Готовил дочери веселый брачный пир...

Снова музыка звучит ровно, только в голосе Шаляпина теперь слышатся слезы...

И вдруг — новый взрыв отчаяния; еще горше:

Как буря, смерть уносит жениха!

Кажется, что это личное, семейное горе окончательно сломило волю царя Бориса. Теперь голос Шаляпина дрожит от обиды, — все его дела, все старания не привели к добру: «Глад, и мор, и разоренье». Ему не верят ни народ, ни бояре — никто.

И уже почти шепотом, бесконечно устало и безнадежно:

О господи... боже мой...

Но страдания еще не кончились. Приходят еще более страшные мысли. Самые тайные, сокровенные. Князь Шуйский напоминает Борису о том, как был убит царевич Дмитрий. Хитер Шуйский, он прекрасно знает, что мучает царя, но рассказывает спокойно, бесстрастно... «Довольно!» — исступленно кричит Борис. Теперь Шуйский может спокойно уйти — он сделал свое дело.

Ох, тяжело...

Кажется, что горло Шаляпина сдавила судорога. Каждая нота дается ему с неимоверным трудом. Он почти говорит, неуверенно, тихо... Страшно царю Борису. Ему чудится призрак убитого царевича... «Чур, чур, дитя... не я, не я твой лиходей...» Голос Шаляпина то срывается на отчаянный крик, то опускается до хриплого, полубезумного шепота.

Но и крик, и шепот, и безумный торопливый