Грехи аккордеона - Энни Прул

Как-то ноябрьским вечером к нему зашел Каннамеле:

– Послушай, ты горбатишься, как последний дурак. Заработаешь водянку мозга.

– Мне нужен успех.

Каннамеле покачал головой.

– Сицилиец никогда не найдет здесь успеха, – сказал он. – Для этого надо водить знакомство с определенными людьми и делать определенную работу. Точно тебе говорю. Пойдем, прогуляемся, проветришь мозги. Посмотри на себя, ты похож на придурка. И потом, я ставлю пиво.

– На час, не больше. Приглядеть новых заказчиков.

В «Золотом кинжале» хозяин ночлежки, облокотясь на стойку, слушал крикливую музыку. Мастер сидел с аккордеоном в углу, подбирая минорные аккорды к длинным стонам скрежещущей скрипки и треску тамбурина, когда распахнулась дверь, и в трактир, рассыпая удары дубинок, ворвались полицейские.

– Всем итальянцам, руки вверх, вонючие даго[17], все сюда, шевелитесь, ублюдки, а ну, живо, ЖИВО!

Ничего не понимая, мастер таращился на них, как последний дурак, пока его не вытащили из кресла, а аккордеон не упал на пол. Он наклонился, чтобы поднять инструмент, но его рывком разогнули и заломили за спину руки. Перепуганный взгляд нашел чернокожего Полло, скрючившегося у дверей в задний коридор. Их глаза встретились. Чернокожий кивнул, отвел взгляд и исчез в темноте коридора.

На улице полицейские схватили и Сильвано, когда тот бросился к отцу. Выстроив задержанных у стены, американцы обрушили на них залп непонятных вопросов. Молчание мастера, недоуменные пожатия плеч разозлили полицейских, и, найдя у него пистолет, а у Сильвано нож, они тут же втолкнули обоих в группу арестантов с перевязанными длинной веревкой лодыжками и запястьями, а затем, лупя и подталкивая дубинками, повели эту толпу по улице – в загон, в приходскую тюрьму, в клетки, уже набитые сицилийцами и итальянцами.

Преступление было серьезным. Застрелили шефа полиции. Американская патриотическая лига тут же завопила «Итальянцы! Католики!» – очередная кровавая жертва порочной и непрестанной портовой войны одних итальянцев с другими, ирландцев с итальянцами и с чернокожими: смесь языков и красок, ненависть и соперничество разрослись до того, что реки крови и остановки работы давно уже легли несмываемым пятном на доброе имя Нового Орлеана. Американцы, обычно державшиеся подальше от грязных дел чужаков, а также чернокожие, цеплявшиеся за свою нелегкую работу, вместе и вытащили полицейских на улицы.

– Скажите им, – уже в клетке молил мастер человека, который говорил по-американски, – скажите им, что это ошибка. Я ни в чем не виноват. – Его пиджак был обсыпан каким-то белым порошком.

– Вы полагаете, я виноват?

– Нет, нет, но…

Через пару недель выпустили многих, включая Каннамеле, но не мастера, которому ставили в вину подозрительное молчание, странную скрытность и конфискованный пистолет, – и не Сильвано, поскольку он тоже был молчалив, а молчание подразумевало вину. Шли месяцы, надвигался декабрь, а несколько дюжин сицилийцев и итальянцев все так же плакали и молились в своих клетках. Это была зона неизвестности. Мастер погрузился в кошмар отчаяния.

– Ах, – восклицал он, – ну зачем я туда пошел. – Он послал записку Каннамеле, чтобы тот забрал у Полло аккордеон и сберег его, но в ответе говорилось, что Полло перебрался выше по реке и теперь работает на лесосплаве, что его вышвырнули с «Алисы Адамс», и что аккордеон он забрал с собой.

Рождественским вечером неизвестно кем присланная пожилая негритянка раздала заключенным апельсины и «лицо старухи», faccia da veccha – лепешки с запеченной коркой и уложенными сверху сардинами, сыром и луком. Кто-то прошептал «Арчиви».

– Это справедливая страна, – доверительно сказал мастер, проглотив свой кусок лакомства. – Они скоро поймут, что ошиблись, и нас отпустят. Но другой заключенный, низкорослый мускулистый человек, сбитый крепко, словно ящик, лишь язвительно усмехнулся.

– Американцы так обращаются с башмаками. Приобретают подешевле, таскают не снимая, а когда изнашивают, выбрасывают и идут за новыми. Каждый день им привозят целые трюмы этих башмаков. Вы говорите о справедливости и о своем дурацком аккордеоне, но на самом деле вы просто башмак. Дешевый башмак. Sfortunato. Несчастный человек.

Да, думал Сильвано.