Рыбы молчат по-испански - Надежда Беленькая

Когда стемнело, зашли в кофейню у метро. Макс заказал глинтвейн, Нина – чай с мятой. Было слышно, как снаружи шелестит дождь.

До Нины доносился запах мокрой одежды. Раскисший, едва различимый аромат смутно знакомых духов – Нина пыталась вспомнить, где она встречала эти назойливые духи, но так и не вспомнила.

Она делала вид, что слушает, а сама потихоньку рассматривала Максима. Его лицо было нежным и немного грустным, и Нина не понимала, нравится ей этот человек или нет. Лицо было не совсем обычным – впрочем, необычными ей казались все лица, если она вглядывалась в них подолгу. Темные внимательные глаза, небольшой нос с горбинкой и неожиданно пухлые губы избалованного ребенка. Загорелая кожа, как у человека, который долго жил под южным солнцем – не обычный загар, а глубокая бронзовая смуглость. На щеках – модная щетина.

Рассматривая его, она размышляла о своем давнем открытии: всех людей разделяют невидимые мембраны. Нина не была уверена, замечают ли их другие. Но она видела. Почти невозможно попасть в мир, который тебе не принадлежит. Ты можешь подойти вплотную, можешь коснуться и обнять, можешь сделать отчаянное усилие, так что гибкая мембрана натянется до неслышного звона. Но все равно она не пустит тебя дальше. А если все-таки удается ее преодолеть и ты попадаешь внутрь, тебя ждет сюрприз. Там, внутри, все окажется примерно таким же, как снаружи, с твоей стороны, но немного иным: как будто кто-то очень умелый снял копию с твоего собственного мира. Но копия – это всего лишь копия, и по неуловимым признакам Нина угадывала, что способна воспринимать чужой мир только как подражание своему собственному.

Она пила чай, подливая в чашку из маленького белого чайника – над чашкой плыл пар, запах мяты напоминал лето, – и слушала, что Макс ей рассказывает. А говорил он – как птица поет. Про работу – он фотограф, готовит репортажи. Про Нигерию и черный расизм, про мексиканцев, которые так и норовят нарушить границы родной Мексики и переметнуться в соседнюю Америку, про Венесуэлу, где в джунглях ползают пауки величиной с чайное блюдце и едят птиц. Неужели это правда, про птиц? Нина не верит. Чистая правда, улыбается Макс, только они ловят не крупных птиц, не ворон и не сов, а колибри. Бедные колибри, восклицает Нина. Они же не больше бражника, вот такие – и она соединяет пальцы, большой и указательный…

Из невидимых динамиков лилась музыка, которая придавала обыкновенному разговору странную значимость, словно они не просто люди за столиком в кафе, а герои киноромана. Эта уютная музыка посреди ранней зимы согревала, как горячее молоко. Она сливалась с голосом Макса, подсказывала слова и проникала внутрь его историй.

Нине казалось, что она уплывает в теплое туманное море.

А простенький голосок певицы – проблески солнца над морем.

Эта музыка, не слащавая и не приторная, а просто нежная и немного терпкая, растапливала невидимую мембрану, которая отделяла Нину от этого незнакомого человека.

А может, никакой мембраны не было? Может, и не было.

А Макс уже рассказывал дальше – про биеннале, которая недавно закончилась, про своего любимого Ричарда Аведона. Про соблазны цифровой фотографии и «Фотошопа».

– Что плохого в цифровой фотографии? – недоумевала Нина. – Сразу видишь, что получилось. А если что-то не нравится, в «Фотошопе» правишь, разве нет?

– Сложный вопрос… С одной стороны, вы правы. Сейчас все спешат. А цифра – быстро и дешево: увидел-щелкнул-забыл. Но видите ли, кадр совершенно обесценен. Автоматные очереди мимо цели – вот что такое современная фотография.

– А по-моему, цифра – это волшебно. Да и фотки удобнее хранить, лежат себе в компьютере, а не в пыльных альбомах…

– Что вы, Нина! Что вы такое говорите? Разве что-то может заменить пыльные альбомы?! Это же как рукописи… Вспомните, как было прежде. Например, неудачные произведения авторы сжигали. Это же само по себе – действо: один листок за другим, один за другим… Столько всего успеваешь прочувствовать и пережить, столько понять! А теперь? Нажал «delete» – и готово. Кстати, ведь и с литературой происходит то же, что с фотографией. Компьютеры, интернет, каждый второй – писатель. И что? Где хорошие книги?

– Напрасно вы так, – Нина опустила глаза, приподняла крышечку чайника и заглянула внутрь. – Мне, например, современная литература нравится. И авторов интересных много. А качеству текстов компьютер не мешает, скорее наоборот. Тексты теперь можно вычищать и шлифовать сколько угодно, и внимательный читатель это чувствует, правда-правда. Я встречала изумительные произведения – ни одного лишнего слова! К тому же писатель избавлен от рутины – не нужно перепечатывать тысячу раз одно и то же, хранить в столе груды бумаги…

– Фу, не могу я читать современную литературу… Все поверхностно, упрощено. Простота простоте рознь, и вот эту конкретно я не люблю. На первый взгляд – да, чистенько, гладко. Сюжеты занятные. Но все равно: сожрал – и забыл. Попса… Фастфуд, который быстро усваивается и выскакивает.

Она слушала Макса, задумчиво подперев ладонью щеку. Смотрела на его губы и улыбалась. И не было никаких мембран. Как будто она знала его уже сто лет.

* * *

Дома Нина первым делом набрала телефон той самой Юли, которая предложила ей съездить в Рогожин.

Нине с денежными подработками не очень везло: кроме учеников и небольших статей, которые ей время от времени подкидывали переводить, почти ничего не перепадало. «Даже обидно, – размышляла Нина. – Деньги от меня бегут. А почему? Что во мне такого?»

Как-то раз ее пригласили на международную выставку собак – один эксперт был аргентинец, и требовался переводчик-испанист. Выставляли собак комнатных пород. Накануне вечером Нина добросовестно выписывала из словаря в тетрадь кинологические термины. Объявили торжественное открытие, комнатные моськи тявкали на руках у хозяек. Появился эксперт, юркий человечек с манерами конферансье. Выставка была в разгаре, собак водили по сцене, и Нина старалась изо всех сил, как вдруг аргентинский конферансье шепнул ей в ухо на чистейшем русском: «Тсс… Я на самом деле из России… Эмигрант. По-русски говорю не хуже твоего». – «Зачем же вы меня позвали?» – спросила Нина, едва скрывая разочарование. «Как зачем? Я судья. А судье-иностранцу без переводчика несолидно. Тут ни одна собака не знает, что я говорю по-русски. Так что ты, будь любезна, переводи». И Нина переводила дальше, но уже без прежнего энтузиазма.

В другой раз она отправилась устраиваться переводчиком в московский филиал российско-испанской торговой компании – увидела объявление в интернете, набрала указанный телефон, и ее пригласили на собеседование. Все утро она металась между гардеробом и зеркалом, чтобы выглядеть так, как принято, по ее мнению, в серьезном офисе: надела узкую юбку, белую блузку и пиджак, подвела ресницы и брови. В ту пору в объявлениях о найме сотрудников все еще требовалась «евровнешность», и Нина изо всех сил старалась добиться этой непонятной евровнешности от своей худощавой фигуры и мальчишеской физиономии. Собеседование проходило в кабинете директора. За столом перед Ниной сидел флегматичный толстяк с обвислыми усами. Нина бойко рассказывала ему про университет, про аспирантуру, про кафедру, где собиралась остаться преподавать. Показала свеженький диплом. Толстяк смотрел на нее грустно и как будто с сомнением: «Это все хорошо… В принципе вы нам подходите». – «А в чем будет состоять моя работа?» – спросила Нина. «Я часто езжу в Испанию, каждый раз примерно недели на две. Вы будете моим личным переводчиком. Первый раз поедем в июле, потом ближе к осени, в конце августа». – «Отлично, – обрадовалась Нина. – Меня это очень устраивает. А что нужно делать в Испании?» – «Всюду меня сопровождать. Заодно испанскому языку немного подучите, а то пора мне самому осваивать его потихоньку, – добродушно закряхтел толстяк. – Работы не много, не бойтесь». – «Я согласна», – кивнула Нина. «Значит, договорились. Через пару недель заедете в наш офис, подпишете контракт». Нина встала, повесила на плечо сумку и сделала шаг к двери. «Вот только одно условие, – добавил на прощанье директор. – Жить мы с вами будем в одном номере». «То есть как?» – не поняла Нина. «Видите ли, у нашей фирмы нету столько денег, чтобы каждому сотруднику оплачивать отдельный номер. Переводчик не отходит от меня ни на шаг, и живем мы с ним тоже вместе». – «Странно, – растерялась Нина. – Ни разу о таком не слышала». – «Вы все обдумайте и позвоните». Нина вышла на улицу. «Ерунда какая-то, – недоумевала она. – Неужели международная фирма не может снять переводчику отдельный номер?» Вернувшись домой, как была, в пальто и сапогах она прошла в комнату и набрала номер университетской подружки Риты, которая с первого курса подрабатывала где придется. Нина коротко изложила содержание разговора. «Ты что, дура? – поинтересовалась Рита. – Соображаешь, что тебе предлагают? Ты собираешься спать с этим боровом?» – «Неужели…» – Нина опустилась на диван. Только тогда до нее дошло. Они с Ритой посмеялись, но потом Нина долго не могла прийти в себя от отвращения и ярости.