Время всегда хорошее - Евгения Пастернак

Я проснулась. Видимо, все слезы выплакались вчера, потому что сегодня сил плакать уже не было. Я тупо смотрела на письменный стол, заваленный никому не нужными книгами, и мучительно соображала, что же мне теперь делать.

— Маааам, — позвала я.

Мама, как и в прошлый раз, материализовалась мгновенно.

— Мам, что со мной? — спросила я.

— Не знаю, Оленька. Врач сказал, что ты поправишься, просто нужно время.

— Мам, почему все так изменилось, пока я болела?

— Олюшка, ничего не изменилось. Просто… Просто ты забыла многое. Это ничего… Врач сказал, все восстановится.

Мама опять заплакала, а я решила, что лимит слез исчерпан. Нужно что-то делать.

— Ладно, мам, я встаю. И дай пожрать чего-нибудь…

Слезы у мамы высохли мгновенно.

— Ольга, не груби! — сказала она грозно, но быстро спохватилась. — Конечно! Конечно, солнышко. Сейчас!

Мама метнулась на кухню и через пару минут туда же притопала я.

— Что есть будем?

Я старалась не обращать внимания на странный чайник, который пыхал на плите, и на чугунную сковородку невероятных размеров, на которой мама жарила гренки. Слава богу, хоть с гренками ничего не случилось! Они были горячими, поджаристыми, именно такими, какими я их больше всего любила. После того как я съела штук пять, меня немного отпустило.

— О! А что за молоко такое прикольное?

— Какое молоко?

— Прикольное…

Я думала, мама не расслышала, что я сказала, и, чтоб объяснить, взяла в руки странный треугольный пакет.

— Никогда такого не видела.

Судя по тому, как у мамы задрожали губы, я опять сказала что-то не то.

Гренки стали поперек горла, и я уставилась в стол.

— А где папа? — спросила я.

И подумала: а вдруг он сейчас придет, и весь этот кошмар рассеется. Придет, расскажет, что продал сегодня очередную партию компов. Мы за него порадуемся.

— Папа на заводе, — сказала мама, — у него первая смена.

Эту информацию я переваривала несколько минут, но уже боялась как-то реагировать.

— А что ж он не позвонит хотя бы… — выдавила я.

— Куда? — изумилась мама.

— Да хоть на ко… — я не договорила, потому что вдруг отчетливо поняла, что никаких комиков тут нет.

Я встала и рванула в комнату. Ну, хотя б телевизор был на месте! После нескольких минут безуспешных поисков пульта я сдалась и включила его кнопкой. Нашла три канала. По одному показывали народный хор, по второму комбайн на фоне заходящего солнца, а по третьему вообще черно-белый фильм.

Что-то уже мелькало на задворках сознания, какая-то мысль билась в голове, но поймать ее за хвост у меня не получалось. Как только я напрягалась, опять начинал ныть висок. Видимо, я потерла голову рукой, потому что подбежала мама и начала причитать:

— Все, Олечка, иди ложись. Доктор сказал, спать побольше, напрягаться нельзя.

— Да я не напрягаюсь, — вяло отбивалась я, но позволила маме оттащить себя в комнату и уложить в кровать.

— Ты не переживай, — говорила мама, — двадцатый век на дворе, врач сказал, что сейчас все могут вылечить…

— Двадцать первый… — автоматически поправила я.

У мамы это была любимая присказка «двадцатый век на дворе», я каждый раз ее поправляла, она каждый раз смеялась, что для нее двадцатый привычнее. Но в этот раз она не засмеялась.

— Что? — спросила она.

И на меня накатила волна мягкого, обволакивающего ужаса. Голова стала ватной, а руки и ноги ледяными.

— Оль, что? Тебе плохо? — всполошилась мама.

— Ты только не плачь, — сказала я шепотом. — Не плачь и не кричи. Просто скажи мне, какой сейчас год.

— Тысяча девятьсот восьмидесятый, — тоже шепотом ответила мама.

А потом добавила жалобно:

— Оль, тебе плохо? Может, «скорую»?

— Нет, не надо. Я посплю.

Я натянула на себя одеяло и отвернулась к стенке. Спать не хотелось. Хотелось умереть.