Свечка. Том 2 - Валерий Залотуха

А вот ты был воин!

Хотя и один был, совсем один…

С Божедомки на Чертановку ты отправился для того, чтобы встретиться со старухой, мимолетная встреча с которой осталась в памяти и, возвращаясь довольно часто, бередила душу своей непостижимой таинственностью.

«Кто, если не он?»

В этих не раз произнесенных странной старухой словах, возможно, скрывалось не только имя виновника твоих бед, но и таился несомненный скрытый пока для тебя смысл – загадочные сами по себе, они делались еще и значимыми, если вспомнить, как старуха их произносила, горящим и пытливым взглядом уставившись в пыльное соединение стены и потолка на лестничной площадке. Ты тоже тогда туда посмотрел и ничего, кроме пыльной паутины, не увидел, а она, без сомнения, что-то видела там, что-то очень важное, главное, может даже самое важное, самое главное, что только может быть.

Она многое успела сказать, пока ты собирал ее рассыпавшиеся бусы: и про свое чудесное исцеление в девятнадцатом году, и про сорок монахов, в Городище на кол посаженных, и все это можно было бы считать старческим бредом, если бы не этот вопрос, утверждающий некий скрытый от посторонних глаз смысл: «Кто, если не он?»

Или: «Если не он, то кто?» – ты точно не помнил, но разница тут небольшая, точнее, нет никакой разницы, не правда ли?

Загадочные слова таинственной старухи можно было сравнить с кончиком шерстяной нити, спрятанной внутри тугого клубка почему-то (так тебе виделось) красного цвета, с него нужно было начинать, чтобы клубок распутать, но прежде до него следовало добраться.

Ты точно знал, где она живет, и помнил, как ее зовут – имя, фамилию, отчество: Клара Ивановна Шаумян.

Правда, в том же доме и в том же подъезде жила полубезумная актриса из погорелого театра, как ее? Мамаева-Гуляева, но ты не особо опасался вашей возможной встречи. Она не узнала тебя в уличной разводке с деньгами и уж конечно не узнает теперь. Ты почему-то думал, что ее не встретишь – и так оно и вышло. А вот встреча с ее дочерью в твоем представлении состояться могла, но ты ее тоже не боялся, и даже желал встретиться, но тоже не встретил.

И последнее – там могла быть засада.

А вот тут ты не то чтобы боялся, потому что был к подобному исходу событий последних дней, в общем-то, готов, но внутренне сжимался, легко представляя, как насильно укладывают тебя на холодный грязный асфальт, тычут в затылок острым автоматным дулом, орут дурными голосами, пинают по ребрам чугунными носками армейских ботинок, и тут же отводил от этой неприятной картины свой внутренний взгляд, успокаивая себя тем, что, может, никакой засады там и нет. Тебя обвиняли в тридцати восьми преступлениях, совершенных в разных концах Москвы, включая пригороды, парки и лесопарки. Да у них личного состава не хватит везде засады устраивать – совершенно справедливо полагал ты, не без внутреннего напряжения подходя к нужному тебе дому.

2

В пустынном, как большинство нынешних московских, без детворы и старушек дворе, у подъезда, в который тебе предстояло войти, было неожиданно людно и суетно, как бывает, когда играют свадьбу или привозят мебельный гарнитур. Там стоял автобус «пазик», рядом двигались люди, и на лавочке кто-то сидел.

И что-то щелкнуло вдруг внутри тебя неслышно, без твоего ведома переключив «силу» на «бессилие», – ты словно наткнулся на невидимую ограду и остановился на слабеющих ногах, вглядываясь и пытаясь понять, что же там такое происходит.

«В таких автобусах возят ОМОН», – глядя на «пазик», думал ты.

«Неужели все-таки засада?» – думал ты.

Но даже если и она, разве это могло тебя, ставшего наконец сильным, испугать? И, по-петушиному подняв ногу, преодолев невидимую ограду, бесстрашно двинулся вперед.

Слушая печальный дудук, в кабине «пазика» сидел и курил, пуская дым в потолок, печальный армянин – носатый и черный до блеска, как грач на пашне.

Нет, автобус был не омоновский – не с синей ментовской, а с черной траурной полосой на боку, не свадьбу играли в этом подъезде и не мебель привезли – здесь кого-то хоронили.

– Слава тебе, господи, сдохла ведьма, – удовлетворенно сообщила неведомо кому идущая навстречу пожилая с недобрым лицом женщина.

И сила вновь оставила тебя.

Скосив напряженный взгляд, ты смотрел на лавочку под бетонным козырьком подъезда, где сидели двое мужиков с помятыми харями и красными кроличьими глазами, какие бывают у нашего брата после как минимум суточного запоя. Они курили и, не глядя друг на друга, беседовали – громко, сипло, бестолково. Один был… здоровенный омоновец в армейских ботинках-берцах, заправленных в серые форменные штаны.

Засада?! Да, это была она, но, кажется, ничем тебе не грозила.

Выше пояса омоновец был не по сезону одет, точнее раздет: на нем была лишь тельняшка в голубую вэдэвэшную полоску без рукавов. На мощном предплечье выделялась жирная татуировка, которую ты автоматически прочел, но от волнения не попытался перевести: «Luba forеver!», и я с удовольствием сейчас это сделаю, благо моего английского на это только и хватает: «Люба навсегда!».

Его собеседником был кругленький лысенький крепыш в растянутом на шее свитере с оленями. Он был тоже похмельно пьян, но удовольствия от общения не испытывал – его черные навыкате зрачки беспокойно рыскали по сторонам, он явно тяготился компанией, но не решаясь ее покинуть.

Напряженный, растерянный и даже, надо признать, испуганный, ты и это заметил.

А знаете, Евгений Алексеевич, кто сидел рядом с омоновцем?

Тот самый «начальник по лифтам», который дал на тебя лживые показания, в подтверждение которых даже выдрал листы из журнала дежурств. Виктор Иванович Закускин…

Как видишь, он совсем не соответствует портрету, нарисованному твоим воображением, и приходится признать несостоятельность еще одной твоей теории – те, кого зовут Викторами Ивановичами, не всегда бывают хорошими людьми, хотя тут я должен согласиться, большинство все же хорошие.

Глядя в грязный асфальт, омоновец говорил, курил, то и дело сплевывая себе под ноги, – плевки сидели там плотно и неподвижно, как мухи на куче дерьма.

Омоновец объяснял лифтеру разницу между пистолетами Макарова и Марголина, упирая на какую-то камору, но, увидев на асфальте твои аккуратно начищенные ботинки, замолчал и поднял голову. Его профессией, а скорее всего, и призванием было охранять, догонять, ловить, бить и, если придется, убивать, поэтому взгляд имел соответствующий, и хотя подобный взгляд не был для тебя внове – ты натыкался на них в Бутырке едва ли не ежедневно, – все равно…

Да, Золоторотов, ненадолго же тебя хватило, ты перестал быть сильным и большим, сделавшись вновь слабым и маленьким, и если бы не та неожиданная девочка с еще более неожиданным пионерским галстуком на шее, не знаю, как бы все дальше развивалось.

Омоновец смотрел на тебя с привычным ко всем, кто не в форме и не имеет отношения к «органам», презрением и, наверное, собирался спросить с привычной строгостью: «Вы к кому?» – но его опередил звонкий и участливый детский голосок: