Цвет жизни - Джоди Пиколт

Кто-то протянул свою:

— На, возьми мою.

Я повернулась, чтобы поблагодарить, и поняла, что рядом сидит мама.

Онемев, я с трудом встала.

Я заглянула в гроб посмотреть, кто же там лежит… вместо нее.

Гроб был полон мертвых младенцев.

Мэри взяли на работу на десять лет позже меня. Тогда она была еще медсестрой родильного отделения, как и я. Мы вместе мучились с двойными сменами, жаловались на жалкие льготы и пережили реконструкцию больницы. Когда старшая медсестра ушла на пенсию, мы обе предложили свои кандидатуры. Когда начальство выбрало Мэри, она в отчаянии пришла ко мне. Сказала, что надеялась, что я получу работу, чтобы ей не пришлось извиняться за то, что выбрали ее. Но на самом деле я не собиралась на нее обижаться. Мне вообще-то и за Эдисоном нужно было присматривать, а должность старшей медсестры подразумевает больше административной работы и меньше работы напрямую с пациентами. Наблюдая, как Мэри осваивается в новой роли, я благодарила судьбу за то, что все вышло именно так, а не иначе.

— Отец ребенка, Терк Бауэр, попросил поговорить с руководителем, — говорит Мэри, отвечая на вопрос обвинителя. — У него были особые пожелания по поводу ухода за его ребенком.

— Каково было содержание этого разговора?

Она опускает глаза.

— Он не хотел, чтобы Черные прикасались к его ребенку. Сказав это, он показал татуировку флага конфедератов на предплечье.

Кто-то из присяжных ахает.

— Вы когда-нибудь раньше сталкивались с такими запросами родителей?

Мэри колеблется.

— Мы постоянно получаем запросы от пациентов. Некоторые женщины предпочитают, чтобы роды принимали врачи-женщины, кому-то не нравится, что ею занимаются практиканты. Мы делаем все возможное, чтобы пациентам было у нас комфортно.

— Что вы сделали в таком случае?

— Я написала записку и прикрепила ее к карточке.

Одетт просит ее осмотреть вещественное доказательство с медицинской карточкой и прочитать записку вслух.

— Вы обсуждали со своими сотрудниками просьбу этой пациентки?

— Да. Я объяснила Рут, что ее просят не заниматься этим ребенком из-за философских взглядов его отца.

— Как она это восприняла?

— Как личное оскорбление, — ровным голосом произносит Мэри. — Я не хотела, чтобы так вышло. Я сказала ей, что это простая формальность. Но она ушла из моего кабинета, хлопнув дверью.

— После этого когда вы снова увидели ответчицу? — спрашивает Одетт.

— В субботу утром. Я была в операционной с другой пациенткой, у которой были сложные роды. Я как старшая медсестра обязана сопровождать туда пациентку вместе с ее медсестрой, которой была Корин. Корин оставила Рут наблюдать за другим пациентом, Дэвисом Бауэром, которому сделали обрезание. Поэтому я, как только смогла, побежала назад в детское отделение.

— Расскажите нам, что вы увидели, Мэри.

— Рут стояла над коляской, — говорит она. — Я спросила, что она делает, и она сказала: «Ничего».

Стены зала надвинулись на меня, мышцы в шее и руках напряглись. Я снова замираю, зачарованная видом голубой мраморной щеки ребенка, неподвижностью его маленького тельца. Я слышу ее указания:

Мешок Амбу.

Звони по коду.

Я плыву, я ничего не понимаю, я — деревяшка.

Начинай массаж.

Стучу двумя пальцами по нежной пружинящей грудной клетке, второй рукой креплю провода. Детское отделение, неожиданно заполнившееся людьми. Игла, введенная в кожу головы, голубой шквал ругательств, когда она выскальзывает, не попав в вену. Пузырек, скатывающийся со стола. Атропин, впрыснутый в легкие, орошает пластиковую трубку. Врывающийся в отделение педиатр. Вздох мешка Амбу, брошенного в мусорное ведро.

Время? 10:04.

— Рут? — шепчет Кеннеди. — Вам плохо?

Я не могу заставить свои губы шевелиться. Я ничего не понимаю. Я деревяшка. Я тону.

— У пациента развилась обширная брадикардия, — говорит Мэри.

Надгробия.

— Мы не смогли насытить его кислородом. В конце концов педиатр назвал время смерти. Мы не понимали, что родители находились рядом. Там столько всего происходило… и… — Ее голос дрожит. — Отец, мистер Бауэр… он подбежал к мусорному ведру и достал мешок Амбу. Он пытался надеть его на трубку, которая все еще торчала из горла ребенка. Он умолял нас показать, что нужно делать. — Она смахивает слезу. — Я не хотела… я… я… простите…

Я чуть поворачиваю голову и вижу, что несколько женщин среди присяжных тоже утирают слезы. Я же… У меня не осталось слез.

Я тону в чужих слезах.

Одетт подходит к Мэри и протягивает ей коробочку салфеток. Мягкий звук всхлипов окружает меня, окутывает, как вата, со всех сторон.

— Что было дальше? — спрашивает обвинитель.

Мэри вытирает салфеткой глаза.

— Я завернула Дэвиса Бауэра в одеяло. Надела на него шапочку. И отдала матери и отцу.

Я деревяшка.

Я закрываю глаза. И тону, тону.

Проходит несколько минут, прежде чем мне удается сосредоточиться на Кеннеди, которая к тому времени, когда у меня проясняется в голове, уже начала перекрестный допрос Мэри.

— Кто-нибудь из пациентов до Терка Бауэра жаловался вам на квалификацию Рут?

— Нет.

— Рут выполняла свою работу недобросовестно?

— Нет.

— Когда вы писали записку для медицинской карточки ребенка, вы знали, что у вас работают только две медсестры и что пациент может на какое-то время остаться без присмотра?

— Это не так. Вторая дежурная медсестра должна была подстраховывать.

— А если бы эта медсестра оказалась занята? — говорит Кеннеди. — Что, если бы ее тоже вызвали на экстренное кесарево, например, и единственной медсестрой осталась бы афроамериканка?

Мэри открывает и закрывает рот, но ничего не произносит.

— Извините, госпожа Мэлоун, я не расслышала.

— Дэвис Бауэр не был оставлен без присмотра ни на секунду, — говорит Мэри. — Рут была там.

— Но вы, ее начальник, сами запретили ей прикасаться конкретно к этому пациенту, не так ли?

— Нет, я…

— Ваша записка лишила ее права заниматься своими обязанностями относительно этого конкретного пациента.

— В общем… — бормочет Мэри. — Естественно, об экстренных случаях речь не шла.

Глаза Кеннеди вспыхивают.

— Об этом было сказано в карточке пациента?

— Нет, но…