Лунный свет - Майкл Чабон

Чуть больше года спустя я оказался в Корел-Гейблс. Это был тур в поддержку моей второй книги. Тогда «Букс & Букс» ютился на площади в несколько сот квадратных футов в розовом особняке на той же улице, на которой размещается теперь. В моем случае наплыва слушателей можно было не опасаться, но теснота означала, что раскладные стулья внести не удастся и, если придет больше миньяна старых евреев^{128}, схватка за сидячие места будет жестокой. В те времена на встречи со мной приходили по большей части мои знакомые, и среди тех, кто дрался в тот вечер за сидячие места в «Букс & Букс», несколько человек знали меня как внука моего деда. Зубной врач, восстановивший бабушке зубы после ее приезда в Балтимор. Соседка из Фонтана-Виллидж, которая так убедительно (на мой взгляд) завлекала деда своей версией макарон с сыром. Дедов приятель эпохи Шанк-стрит. Бывший директор по продажам «Эм-Эр-Икс».

Когда я учился в колледже, какой-то шутник перед чтением стихов в старом баре «Жюстинс» на Форбс-авеню посоветовал мне время от времени отрывать взгляд от страницы и «смотреть людям в глаза». Оказалось, что нет более верного средства потерять место в тексте, убедить слушателей, что ты псих, и получить душевную травму. Если народу в зале мало, у тебя сердце падает при виде пустых стульев. Если по случайности или из-за ошибки в афише зал полон, ты каким-то безошибочным инстинктом выхватываешь из толпы человека, который зевает, хмурится или смотрит с таким видом, будто его укачало. После первой неудачной попытки я начинал нервничать и поднимал голову в произвольный момент, придавая ненужный вес случайному «посему» либо двусмысленность вполне невинным «кончил», «палка» или «дала». К приезду в Корел-Гейблс я уже научился заранее отмечать штук пять подходящих слов в любом тексте, который собирался читать. На них я поднимал голову, изо всех сил надеясь, что увижу человека, которому нравится, или, по крайней мере, вежливого слушателя, который притворяется довольным.

Тем вечером в «Букс & Букс», подняв глаза на втором отмеченном слове, я увидел красивую женщину у двери, выходящей на угол Салседо-стрит и Арагон-авеню. Женщина смотрела на меня благожелательно и в то же время оценивающе. У нее были внимательные глаза, не теплые, но и не ледяные, не сентиментальные, но и не жесткие. Глаза художника, подумал я. Седые волосы с редкими темными прядками были собраны сзади в небрежный пучок, загорелое лицо обращало на себя внимание эффектными скулами и носом. Дед из-за скул сравнивал ее с Кэтрин Хепберн, но я бы скорее вспомнил другую актрису, Анжелику Хьюстон. На слове номер три, когда я вновь поднял голову, женщины там уже не было. Для меня это была некоторая душевная травма.

Она не появилась больше ни во время чтения, ни позже, когда я раздавал автографы немногочисленным желающим. Я выслушал, какой кошмар был у бабушки с зубами. Выслушал, как донимало дедово внимание к мелочам, когда хочешь, по сути, сделать «римскую свечу», которая взлетит достаточно высоко и не взорвется. Принял несколько запоздалых соболезнований. Затем распрощался с Митчем Капланом и вышел. Остановился я в гостинице на бульваре Понсе де Леона (скорее перехваленном мотеле), поэтому решил, что дойду пешком. Меньше чем через квартал кто-то тронул меня за локоть, и женский голос произнес:

– Майк.

– Я подумал, что это, возможно, вы, – сказал я.

Мы обменялись рукопожатиями, потом она сказала: «Нет» – и мы обнялись, стоя на тротуаре. У нее была как раз такая фигура, какую любил дед, – песочные часы, но при этом легкая, не грузная. Ее плечи щелкнули, как бельевые прищепки, и на меня пахнуло апельсинами и гвоздикой. Я вспомнил, как дед говорил, что Салли сильно душится «Опиумом».

– Я чуть не струхнула. – Она достала из красной кожаной сумочки в форме рюкзачка бумажный носовой платок и вытерла глаза.

Я тоже попросил себе платок.

– Если бы струхнула, я бы себе не простила, – продолжала она.