Подозреваемый - Юрий Азаров

Целую ночь я не сомкнул глаз. Звонить было некому да и некуда. Мелькнула зловещая мысль: а что, если это акция самого Шамрая? Или Касторского? Или — Сашеньки? Как узнать? Созрело единственное верное решение: дождаться утра, а затем действовать по обстановке.

Инокентьев пришел в двенадцатом часу. Поздравил меня с баснословным успехом:

— В один день стать знаменитым и богатым — такое редко бывает, мой друг. Но я тебя забыл предупредить — десять процентов моих. Комиссионные, так сказать. Надеюсь, не возражаешь? — и он расхохотался во всю мочь, а я молчал, глядя на его отвратительную рожу. Я думал о своем, причастен он к бандитам или нет. Но разве узнаешь.

— Когда я получу наличность? — строго спросил я.

— Понимаю. Понимаю, — затараторил Инокентьев. — Ни алтарей, ни истуканов. Это все тот же Бунин. Счастливый ты человек. Все при тебе. Говорят, ты бабенку отхватил? Супер? Я люблю удачливых. Люблю, когда человек побеждает, — и он снова залился отвратительным смехом.

— Когда Шамрай придет?!

— Ты чего на меня орешь?! Нет, ты скажи, чего ты на меня зенки выпятил? Тебя блоха укусила? Или твоя кобылка копытцем лягнула?

Я молчал. Что толку вступать с ним в спор.

Во втором часу пришел Шамрай. Швырнул мне пачку банкнот. Я смотрел на него в упор, пытаясь разгадать что-то. А он сказал как ни в чем не бывало:

— Не веришь, пересчитай. Новые и менять не надо. Ты чего такой кислый?

— Да так. Блоха укусила, — ответил я, глядя на Инокентьева.

— Бывает, — сказал Шамрай и тоже расхохотался. — Нет бабок — плохо, есть бабки — тоже плохо. Вот жизнь пошла…

Когда ушел Шамрай, я отсчитал Инокентьеву две тысячи долларов.

Инокентьев поблагодарил меня и сказал, что к трем часам будет вся наличность в моем кармане, исключая, разумеется, положенные ему, Инокентьеву, десять процентов от общей суммы — это значит восемнадцать тысяч.

По мере того как разыгрывался сей спектакль с обогащением, я все больше и больше убеждался в том, что и Шамрай, и Инокентьев, и Касторский причастны к моему ограблению. Ловко все закручено. К кому идти, когда все так повязано, если сам Мерцалов вась-вась с этими бандитами. Я нашел номер телефона Сашеньки:

— Надо срочно увидеться. Богом прошу, умоляю, Сашенька, — никогда ни перед кем я так не распинался.

Она сказала, что приедет немедленно.

— Я тебе ничего не могу раскрыть, — сказал я, — но у меня такая беда, что и подумать страшно…

— Что случилось?

— Я думаю, что Анатолий знает, что случилось. Поговори с ним. Нельзя меня так сурово наказывать. Я лишился всего. Мне остается только умереть.

— Но скажи, в чем дело. Как мы можем тебе помочь, если не знаем, в чем твоя беда?

— Поговори с Шамраем, он знает.

— Хорошо, я поговорю. Только ты допускаешь большую ошибку, скрывая от меня свою беду.

— Поговори, и как можно быстрее. Через два часа я должен знать результаты разговора.

— Хорошо, — сказала она крайне недовольно и вышла из комнаты.

Через некоторое время действительно были доставлены деньги в сумме ста восьмидесяти тысяч долларов. Я отдал положенное Инокентьеву. Он снова стал паясничать, настаивать на том, чтобы я выпил с ним, но я наотрез отказался.

В четыре часа дня я позвонил Сашеньке, но она сказала, что нигде не может найти мужа, и попросила звонить через каждые полчаса. Я звонил до тех пор, пока почти не истек мой срок.

Я собирался идти на свою Голгофу с деньгами в сумке. У меня не было уверенности, что все закончится благополучно. Я слышал: девушек крадут и продают в рабство. Что им стоит пойти на обман. Взять деньги, отшвырнуть меня в сторону или прикончить. Я один в этом мире, и нет такой силы, которая могла бы мне помочь. Мне Жанна всегда говорила, зачем сосредоточиваюсь на худшем:

— Думай всегда о хорошем и жди лучшего, и оно, это лучшее, не замедлит явиться.

А как я могу думать о хорошем, когда в беде. Я постоянно нахожусь в тисках зла. Говорят, это главная проблема человеческого бытия: как примирить бытие Бога, всеблагого и всемогущего, с не менее могущественным злом. Люди теряют веру, потому что постоянно наталкиваются на торжество всемогущего зла. Но говорят еще и другое, будто опыт зла обращает человека к священному миру и к священным действиям. Я не имею права рисковать жизнью Светланы, поэтому я иду на сделку со злом, чего бы мне это ни стоило. Пусть ликуют Шамраи и Касторские, но я буду делать все, чтобы спасти Светлану.

В одно мгновение у меня созрело решение. Я должен и подстраховаться, и иметь хоть какие-то гарантии, что спасу Светлану. Я решил немедленно встретиться с Костей. Это был, пожалуй, единственный человек, которому я мог довериться. Я рассказал Косте о ходе событий. До встречи с бандитами оставалось три часа.

— Нам бы Шурика застать, — сказал Костя. — Нам нужен его самосвал. Я сомневаюсь, что они привезут Светлану. Они скорее приедут сами, и снова вы будете у них на крючке. Надо их обжать. Обжать во что бы то ни стало.

— Что значит обжать?

— Ну опередить. Обезвредить. Но сначала узнать, привезли они Светлану или нет. Вы говорите, что у них "Жигули" красного цвета. Это хорошо. Мы проедем с Шуриком к вашему дому и попытаемся узнать, привезли они Светлану или нет.

— Как вы узнаете?

— Визуально. Мало ли зачем я подъехал к вашему дому. Если мы застанем Шурика с его самосвалом, то надо пробовать…

— Что значит пробовать? Они же сказали, что убьют Светлану.

— Понтят. Им никакого смысла нет идти на мокруху просто так. Она скорее всего у них дома спрятана.

— Тогда какой смысл с ними связываться?

— А такой, что у нас нет другого выхода. Ну ладно, чего там базарить. Все решится само собой. Кажется, возле дома Шурика стоит самосвал. Он дома. Отлично. Нам повезло. Значит, план такой: мы Шурика высаживаем на углу Вознесенской и Лермонтова, он идет к "Жигулям", заговаривает с ними по какому-нибудь пустяку, скажем, брательника надо срочно подвезти к больнице, дает полсотни баксов, а сам заглядывает в салон, они, конечно, ему отказывают, он дает нам знать, в машине Светлана или ее нет там…