Отцовский штурвал - Валерий Хайрюзов

До начала занятий в лицее оставалась неделя, и Варя, просидев лето в холодном и дождливом Иркутске, решила ухватить жар-птицу за хвост и съездить на море. Байкал был рядом, но в нем даже летом не поплаваешь. А вот в Николаеве, там, в некогда знаменитом городе корабелов, жила Галя, которую за теплоту и отзывчивость все называли Галюсей. С ней они еще студентками работали на раскопках в Ольвии, и Галя уже давно приглашала Варю к себе в гости, чтобы вместе съездить в Ольвию, а потом отдохнуть на море.

То, что Николаев теперь заграница, Варю волновало мало, никаких виз оформлять было не надо, покупай билет и, как в старые добрые времена, садись в поезд и поезжай. Она так и сделала: купила билет, собрала сумку, отвезла дочь к матери в деревню, затем взяла билет и полетела в Москву, а там взяла билет на поезд и поехала на Курский вокзал.

Едва Варя ступила на перрон, то ей показалось, что она шагнула в теплый и до слез знакомый воздух своей юности, когда она, тогда еще студенткой, приезжала сюда, чтобы веселой и шумной компанией отправиться на юг к морю, на раскопки.

Получив постельное белье, она тотчас уснула и проснулась только на границе, в купейную дверь громко и бесцеремонно постучали, потребовали предъявить декларацию и паспорт. Варя открыла дверь и с некоторым интересом оглядела незнакомую ей форму украинских пограничников. Они мельком глянули на фотографию в паспорте, затем, уже с живым интересом, начали оглядывать ее, как бы подтверждая теорию оппонентов Дарвина, утверждавших, что на голове у мужчин под форменной фуражкой всегда прячется петушиный гребень.

После Кривого Рога, оставив справа Днепр, дорога пошла по ровной, будто раскатанной катком, степи, время от времени из сумерек наплывали деревни, где к каждому дому серыми нитками сухих плетеней были аккуратно пришиты похожие на карманы огороды. А в них, словно выставленные на Привозе поросята, лежали серо-желтые тыквы, глянцевыми боками сияли на солнце кабачки, баклажаны, помидоры, чуть выше клонили почерневшие головы подсолнухи, а дальше за домами и заборами до самого горизонта были видны белесые дымы и чернильные следы пожарищ; на полях жгли оставшуюся солому. Уже ближе к городу к дороге то и дело начали выходить пирамидальные тополя, и она, вспомнив Очаковские времена российской истории, придумала, что это несут караульную службу потемкинские гренадеры. Ей даже показалось, что тополя специально вышли поприветствовать ее после столь долгого отсутствия. Южная ночь упала как-то сразу без перехода, она по-хозяйски расположилась в наплывающих садах и огородах, затем взяла под свой контроль выходившие к железной дороге дома и улицы.

Въехав в Николаев, поезд тихо и неслышно остановился, вокруг нее началась обычная вагонная суета. Подхватив свою дорожную сумку, она двинулась к выходу и уже с верхней ступени увидела, что на перроне ее уже ждут: Андрей, которого за надежность и обстоятельность все ее московские друзья называли капитаном, и его жена Галина.

Худощавый, по-военному стройный, капитан, обнял ее и торжественно вручил букет цветов, сказал, что днем был дождь, но, слава богу, он оказался коротким, сбил жару и после него хорошо дышится, затем подхватил ее огромную сумку, и они пошли по тротуарам, сквозь строй устремленных ввысь тополей и густых акаций. Было свежо, остро пахло травой, привокзальные сады были загадочны и темны, листва при свете уличных фонарей шелковисто блестела. Откуда-то доносилась музыка, мягкие раскачивающие звуки были похожи на волны, и Варе почему-то казалось, что она не идет, а плывет, не видя и не чувствуя под собой ног. Сквозь листву тополей на сиреневом небе виднелись крыши панельных домов, за окнами которых жили в основном те, кто когда-то делал лучшие в мире корабли.