1993 - Сергей Шаргунов

– Лежачих не бьют! Не трохать! – раздалось наставительно-густое от другой теснившейся кучки.

Впереди, как по команде, с блеском падали в реку щиты.

– Сейчас за ними полетишь! – сказала женщина в разорванной куртке: крупный мужлан в надвинутой каске смотрел на нее бессмысленно и скорбно, не мигая, как бычок на хозяйку.

– Берите у них всё! Запасаемся! – донесся хрип мегафона. – Неизвестно что дальше!

– А что дальше? – спросил человек с кровоподтеком под глазом, замахиваясь дубинкой на высокого солдата, и тот сразу испуганно согнулся. – Дальше, гнида тупая, готовь рожу!

– Они ни в чем не виноваты! – закурлыкали женские голоса. – Им приказали!

– А если стрелять будут, тоже пожалеете? – кинул, проходя, немолодой наливной азиат, похожий на Мао Цзедуна.

С этой минуты жизнь перешла на другую скорость.

Виктор побежал догонять колонну. Голова кружилась от совершившегося чуда. Людская река текла по мосту по вертикали, а по горизонтали посверкивала Москва-река и покачивалось распятие на плече у священника, шагавшего по-походному споро.

Он сбежал с моста на Садовое, затянутое дымом и гремевшее выстрелами, увидел сверху стальные щиты на Зубовской площади и за ними – сдвинутые грузовики. Навстречу ему промчал мальчишка на велосипеде, резво крутивший педали и истошно вопивший: “Быстрее! Догоняй! Не отставай!”

Возле старинных провиантских складов толпа окружила автобусы, очевидно, принадлежавшие ОМОНу или внутренним войскам: трофейные дубинки обрушились на стекла, которые осыпались мелкой крошкой.

– Газом бьют! Шашки дымовые! – кашляя, сипло кричал человек, прикрывая нос мохнатым шарфом.

У магазина с вывеской “Прогресс” чинилась дорога – рабочие в оранжевых касках замерли над свежеблестящим асфальтом. Прочь от них, опрокидывая заграждения, выехал грузовик с красным флагом, развевающимся из окна, и, поняв, что он захвачен, прочитав белые на красном буквы РКРП, Виктор на бегу захлопал в ладоши.

Впереди началась новая драка. Донесся многоголосый, запеваемый на все лады “Варяг”, залязгали удары.

Виктор вдруг подумал, что знает, что надо кричать. Одно слово. Он знал это слово, но забыл. Безотчетно и бесстрашно засмеялся, глубоко вдыхая приторный запах газа. Отпрянул к тротуару. Внезапно его сильно замутило и вырвало – спиртом “Рояль” и жареной картошкой.

Таня гуляла с Федей Никифоровым в лесу.

Федя сам ей позвонил, и Таня, взяв трубку, сначала не могла понять, кто это, потому что он звонил ей первый раз. Но она согласилась выйти. Минут через пять он уже стоял под окном в каком-то детском пиджачке, который, несмотря на худобу, был ему маловат, нелепо покачивая льняной головой, обычно взъерошенной, а сейчас расчесанной на пробор.

– Нарядился, – сказала она смешливо. – Важный какой.

– Это вещь. Настоящий твид, – Федя подергал пиджак за отворот. – Отцов подарок.

Тане было всё равно, о чем он говорит и где им гулять, ей хотелось как-то отвлечься после папиного оглушительного хлопка калиткой.

Его уход вселил в нее смутную тревогу. Куда он ушел? Мать пометалась по дому сама не своя, потом заперлась у себя, и погулять для Тани было хоть каким-то облегчением. “Просто ушел, – пыталась думать она утешительно. – У Феди отец вообще на тот свет ушел”.

Они ступали среди солнечных просветов по щедро насыпанным круглым сосновым и продолговатым еловым шишкам, которые Федя отбрасывал ударами ноги, Таня обдирала веточки и жевала иголки, терпко-кислящие. Почему-то ей хотелось втягивать их сок.

Федя рассказывал: учительница английского дала ему почитать большую книгу небывалых историй про привидения и вещие сны, записанных еще в старину дьяконом Дьяченко. Один человек поселился в гостинице и увидел сон, что хозяин с хозяйкой поднимаются по черной лестнице с ножами; он проснулся, зарядил револьвер, и в этот момент они вошли. Одна женщина, проснувшись ночью, приказала, чтобы ее младенца перенесли к ней, служанка спорила, но подчинилась, и тогда на колыбель, где он спал, обрушился потолок.

Скоро Федины волосы растрепались, а он уже заговорил про человека из Индии, который сошел с ума и вообразил себя змеей, ползал со змеями, питался лягушками и жил на болоте, уже много лет шипит и ползает.

– Да ну, – Таня взглянула с настороженной благодарностью.

– Вкусно?

– А?

– Елка вкусная, да?

Она смущенно выплюнула зеленую кашицу, Федя взял ее за руки, пальцы его были сухими и горячими.

– Таня…

– Что ты хочешь?

– Ты очень красивая.

– Ты что хочешь? – повторила она, не выдергивая рук.

Он выпалил, побледнев:

– Можно, я тебя поцелую?

Она смотрела на него с тихим безучастным недоумением, он на нее – в упор. Приблизил губы рывком… Удушливо пахнуло одеколоном “Шипр”.

Тошнота подкатила к горлу, словно поднятая скоростным лифтом, Таня отдернулась, шлепнула его по скуле, судорожно вцепилась в неопрятно разросшуюся елку, и ее вырвало.

– Что случилось? Таня!

– Отстань, малявка! – она поперхнулась, и ее вырвало снова.

– Я не малявка!

Закряхтела, чувствуя, как подкатывает новый липкий ком.

– Таня, тебе плохо?

– Не видишь, меня от тебя тошнит! – крикнула истерично, со слезящимся прищуром глядя не на него, а на веточки, на которых повисли гадостные нити.

Услышала: он уходит, обиженно хрустя шишками.

…Виктор вытерся рукавом и заорал освежающее: “ура”.

Он вновь мчался вперед и видел множество солдат и омоновцев, которые бежали врассыпную, теряя дубинки и щиты. Там и тут вокруг не успевавших убежать закручивались людские гневные водовороты. Люди, облепив грузовики, вышибали стекла, влезали внутрь. По Садовому уносился военный грузовик с человеком, повисшим на подножке. Человек соскользнул и попал под другой грузовик, гнавший следом.

Третий грузовик под красным флагом затормозил возле раздавленного, кто-то выпрыгнул, нагнулся, похоже, щупая пульс, затем принял флаг из кабины, накрыл тело. Подскочившие перенесли его на тротуар.

Всё промелькнуло за какие-то секунды.

Два взмокших парня в кожанках двигались большими скачками, держа с двух концов деревянную скамью, выломанную, видимо, из военного грузовика.

– Разбудили медведя! – выдохнул сосед Виктора по пробежке, спортивный старик с возрастной гречкой на лысине, распечатывая губы, запекшиеся красной коркой. Он обнимал бревно, словно добытое из леса.

Они остановились. Перед ними была Смоленская площадь, перекрытая со всех сторон, заполненная бесчисленными касками; позади зеленели грузовики и краснели пожарные машины. Отступавшие вливались в этот заслон, умножая его. Желто-коричневая высотка МИДа была сейчас особенно зловещей, как неприступный средневековый замок.