1993 - Сергей Шаргунов

Лена включила телевизор вовремя. Привычное лицо ведущего было неожиданно новым: растерянным, коричневатым, в темных пятнах, очки словно бы вдавились в глазницы.

– Уважаемые телезрители, – он с трудом разлепил пересохшие губы. – В связи с вооруженной осадой телецентра, – жадно лизнул край рта, – мы вынуждены прервать вещание.

На экране повисла радужная сетка.

Лена пробежалась по каналам – не работали все, кроме РТР, где тоже малоузнаваемая, в малиновых пятнышках – ага, без грима, – взволнованная светловолосая ведущая округляла прозрачные глаза и звонко чеканила, иногда прерываясь, чтобы с немой мольбой проглотить слезный комок:

– Нападающие используют автоматы, гранатометы, тяжелую технику. Напомню, сегодня днем толпа боевиков, прикрываясь женщинами и детьми, напала на сотрудников милиции и прорвалась к зданию бывшего Верховного Совета. По состоянию на пятнадцать часов убито как минимум десять милиционеров. Многие взяты в заложники. По сведениям из Кремля, президент ввел в Москве чрезвычайное положение и комендантский час. В эти минуты бесчинствующая толпа приступила к штурму телецентра Останкино. Напомню, мы работаем из резервной студии.

– Сволочи! Что творят! – Лена подняла голову к мутному потолку, как бы обращаясь на второй этаж, в пустую комнату мужа. – Разве так нормально? – Она повернулась к дочери, которая, сидя за столом, впервые в жизни, сама не понимая зачем, пыталась разгадывать кроссворд. – Ты смотри, что в Москве происходит… Таня!

– А?

– Разуй глаза, а…

– Мам, там папа, да? – сомнамбулически спросила Таня, продолжая глядеть в газету.

– Ой, неужели туда полез? – Лена сделала телевизор громче и тихо добавила: – Кобелина…

…На углу мэрии Виктор обнаружил грузовик с открытым кузовом, набитым мужчинами с трофейными дубинками, некоторые были в касках и при щитах.

– Куда? – заглянул в окно водителя.

– Останкино брать! – оскалился тот под черными усами подковой и показал два пальца, напряженно трепещущих рогаткой V.

Грузовик сорвался с места, сидевшие в кузове разом подскочили, и их умчало.

Рядом люди заполняли красный автобус с выбитыми стеклами. Виктор вошел в автобус, пропустив вперед невысокую женщину с короткой темной стрижкой. Она приткнулась в конец салона и села, сначала внимательно осмотрев сиденье – нет ли там осколков, он, пробравшись следом, встал рядом. У нее была бежевая юбка до колен, челка спадала на лоб.

Автобус заполнился и, непрестанно сигналя, поехал под шумный разговор:

– Победа!

– Сегодня день рождения Есенина!

– Все-таки есть Бог на белом свете!

– Такое раз в жизни бывает!

– Будет о чем рассказать внукам!

– Кстати о птичках – этот щит пулю удержит?

– Не удержит.

– А два щита? Если я два щита подставлю?

– Срут на голову, ответить не дают…

– Я с Алма-Аты, хоть родным привет передам!

– Я поближе, из Калуги. У меня погоняло на баррикаде – Калуга.

– Получим эфир – армию позовем…

– За Ельцина армия точно не пойдет. Военные обещали: крови проливать не будем.

– Если народ правду услышит, сразу миллион на улицу выйдет…

– Народ для них скотина бессловесная…

– Русский человек как ребенок, всему верит, что по телеку.

– Ты сам, что ли, не русский?

– Я-то русский, но я прозрел!

– Надо сделать передачу “Сутки для народа”! Не час – сутки! Ясно? Пускай, кто хочет, выступает!

– Смотрю телевизор и думаю: “Демократ, а, демократ! Дай хоть словечко сказать!”

– Я не смотрю, не выдержал, на помойку отнес.

– Теперь заново покупать придется!

Когда выехали на Садовое, разговоры сменились песней. Сначала оглушительно исполнили гимн Советского Союза, хотя кто-то протестовал, называя себя монархистом, а потом затянули: “Степь да степь кругом…”

Виктор не пел, он навис еще ниже над женщиной с челкой, которая тоже не пела, и тронул ее за плечо, втянув шоколадный запах духов:

– Хорошо едем, с ветерком…

Она посмотрела на него без удивления, смуглая, с длинной шеей, розоватой помадой рта и крупноватым носом-сапожком.

– Для нас перекрыли. Правительственная трасса, – мечтательно засмеялась.

– Народное правительство!

Она засмеялась снова, и в смехе ему послышалось что-то знакомое, как будто радиопозывные, код, позволяющий восстановить ее имя.

– Радио “Парламент”! – сказал Виктор, радостно находя решение. – Вы… Вы Татьяна Иванова?

– Нет, – она покачала головой. – Олеся меня зовут.

– Витя. Олеся, а вы тоже прорывались?

– Я?

– От “Октябрьской”!

– Я у зоопарка живу, всё в окне, вышла и пришла. Выходной сегодня. Так бы я сейчас на работе была. Я в самые первые дни приходила, когда оцепления еще не было.

– За идею, да?

Она вскинула на него недоумевающие яркие агатовые глаза.

– Вы за идею какую-то, правильно? – терпеливо объяснил Виктор.

– А… Я за интерес! Интересно всё самой увидеть! История все-таки… И много тут, конечно, людей хороших… кому не всё равно…

– У вас голос очень знакомый. – Виктор даже причмокнул. – Вы точно ни на каком радио не работаете?

– Да откуда? На бензоколонке я работаю. Объявляю в микрофон кому сколько литров. Вот голос и сделался, как на радио.

“Похожа на Ленку чем-то, – подумал Виктор. – Глазами, что ли?”

Песня оборвалась, автобус поехал медленнее, перестав сигналить, все, толкаясь, припали к окнам, за которыми в сизом дыму ползли бэтээры, плотно усиженные солдатами в черном с серыми пятнами камуфляже – в черных масках-чулках до ноздрей, в касках-сферах, с автоматами и ручными пулеметами. Бэтээров было восемь. В автобусе замолчали, молчали и на броне.