Запретные цвета - Юкио Мисима

В этом абзаце заключалась вся суть письма. К нему была присовокуплена подробная, нарисованная от руки карта с указанием адреса «Рудона» и живописанием нравов посетителей этого злачного места. То же самое было во втором письме.

— Мама, вы встретили там Ютяна? — спросила невестка.

Первоначально вдова намеревалась промолчать о фотографии, но получилось так, что она невольно все выболтала.

— Нет, не встречала, но видела фотографию. Там ошивался один неотесанный официант, он хранит у себя карточку Юити.

Рассказав об этом, она страшно раскаялась. И тотчас добавила:

— Все-таки это ведь не одно и то же, что встретить его в том злополучном месте. У нас до сих пор нет улик, что это письмо не плутовство.

Когда она произносила эти слова, ее раздраженный взгляд как будто говорил, что в глубине души она нисколько не верит этой подленькой анонимке. Они сидели на корточках, колени к коленям; и вдруг вдова Минами заметила, что на лице Ясуко не проскользнуло ни тени волнения.

— Ты вопреки ожиданиям совершенно спокойна! Очень странно. Ты же все-таки жена Юити!

Ясуко пустилась в извинения. Она боялась, что ее внешнее спокойствие может опечалить свекровь. Вдова продолжала:

— Я думаю, что в этом письме не все лживо. А что если это правда? И разве тебя это нисколько не тревожит?

На этот противоречивый вопрос последовал абсурдный ответ Ясуко:

— Да. Мне так кажется.

Вдова помолчала некоторое время. Затем потупила глаза и сказала:

— Это потому, я думаю, что ты не любишь Юити. Самое печальное, что сейчас никто не сможет тебя обвинить за это. Если подумать, то в некотором роде это хотя бы какое-то счастьице посреди разразившейся беды.

— Нет! — воскликнула Ясуко, и в голосе ее как будто послышалась почти радостная интонация. — Это не так, мама! Совсем наоборот. Вот поэтому-то…

Вдова вздрогнула. Заплакала Кэйко. Ее голос послышался из-за тростниковой перегородки спальни. Ясуко поднялась, чтобы покормить младенца грудью. Мать Юити осталась наедине с собой во флигельке размером восемь татами. Запах противокомариного ладана усиливал ее волнение. Она подумала, что если Юити вернется домой, то она не будет знать, куда ей деваться. А это ведь та же самая мать, нашедшая в себе силы поехать в «Рудон», чтобы встретить там сына, которая теперь была напугана именно встречей с ним. «Что же лучше, — вопрошала она, — чтобы он сегодня заночевал в какой-нибудь скверной гостинице или вернулся домой?»

Сомнительно, чтобы страдания вдовы Минами основывались на моральных соображениях. Поскольку ее традиционные и обывательские представления о нравственности, которых она неуклонно придерживалась в жизни и в суждениях, были перевернуты вверх тормашками. И это в одночасье повергло ее сердце в смятение — сквозь него уже не могла пробиться даже ее исконная доброта. Теперь вдовой завладели только страх и отвращение.

Она закрыла глаза, и в памяти ее вновь возникли картины ада, пережитого за эти последние два дня. Кроме злополучного письма, ей пришлось столкнуться с феноменами, о которых она знать ничего не знала и о чем помыслить не могла даже в страшном сне. Вульгарность, страх, непристойность, уродливость — вот с чем она столкнулась. И более всего неприятно было то, что служащие и клиенты того заведения занимались своими житейскими делами с невозмутимыми физиономиями, хоть бы что-нибудь их смутило!

«Эти мужчины ведут себя так, будто это все в порядке вещей, — распалялась она в душе. — Это ж надо так поставить мир вверх ногами! Это все извращение — что бы ни думали, что бы ни делали. Как я все-таки права! Я ведь еще в своем уме».

В мыслях своих она никогда прежде не была такой чистосердечной, такой до мозга костей целомудренной женщиной. Очевидно, что к когорте добродетельных жен примкнут еще восемь-девять из десяти взрослых мужчин, случись встретиться им воочию с таким позорным явлением, уж такой поднимется крик!

Никогда в жизни она не была так потрясена, и также никогда в жизни это потрясение не давало ей столько твердости. Не так уж просто прийти к подобному выводу. Это пугающее и весьма забавное выражение «сексуальные извращения» уже объясняло все. И это омерзительное — как волосатая гусеница — выражение, которое неприлично произносить благовоспитанной юной девице и которое имело отношение к ее сыну, бедная мамаша вознамерилась выкинуть из своей головы.

Когда она увидела присосавшихся друг к другу мальчиков, вдову едва не передернуло, и она отвела взгляд.

«Если бы они были воспитанны, то не вытворяли бы подобных вещей!»

Слово «воспитанный», не менее забавное, чем выражение «сексуальные извращения», всплывало в сознании вдовы и разбудило в ней дремавшую до сих пор гордыню.

Свое воспитание она получила в так называемой «благородной фамилии». Отец ее принадлежал к восходящему классу эпохи Мэйдзи и в равной степени любил как изысканность, так и награды. В их доме все было изысканным, даже собака и та была утонченной сучкой. Когда все семейство садилось за обеденный стол, даже в отсутствии гостей они говорили, нуждаясь в том, чтобы передали соус: «Будьте любезны, подайте, пожалуйста…» Время, когда воспитывалась вдова, не всегда было спокойным, однако это было время великих свершений. Вскоре после ее рождения была одержана победа в китайско-японской войне, а в одиннадцатилетнем возрасте она встретила победу в русско-японской войне. До девятнадцати лет, пока она не стала членом семьи Минами, ее родители — чтобы поберечь свою остро чувствующую дочь — не думали ни о чем, кроме высоких и прочных «благородных» моральных принципов общества того времени, в котором они жили.

У нее не было детей и пятнадцать лет спустя после замужества, и она не могла появиться перед свекровью, тогда еще живой, без того, чтобы не испытать смущение. Родился Юити, и камень свалился с ее души. Уже к этому времени ее «благородные» принципы, которым она следовала, подверглись трансформации. Это оттого, что отец Юити со студенческих лет был большим охотником до женского пола и в течение всех пятнадцати лет их супружества продолжал жить своей необузданной сексуальной жизнью. После того как родился Юити, наибольшее облегчение она почувствовала оттого, что мужнино семя, орошавшее всякие сомнительные борозды, все-таки не пропало втуне.

Первое, на чем она споткнулась, была вот эта самая людская жизнь; однако она со своей неистощимой любовью и уважением к мужу, а также врожденной гордостью легко наладила отношения с ним; на смену покорности пришло прощение, на смену унижению пришла терпимость; вот так научилась она любить на новый лад. И это все равно была любовь с достоинством. Она почувствовала, что в этом мире нет ничего такого, чего бы она не могла простить. За исключением разве что вульгарности.

Когда лицемерие становится вопросом вкусовщины, то крупные проделки начинают с легкостью сходить с рук, зато маленькие делишки увязают во всевозможных моральных придирках. Не все таким уж отвратительным показалось бы вдове Минами в атмосфере «Рудона», если бы не просто дурной вкус. И здесь нет никакого противоречия. Поскольку это было вульгарно, этому не могло быть прощения.