Уйди во тьму - Уильям Стайрон

— Его зовут Гарри Миллер, — сказала, вставая со скамьи, Пейтон.

— А ваше имя?

— Миссис Гарри Миллер, урожденная Пейтон Лофтис.

— Урожденная какая?

— Пейтон Лофтис.

— Вы дочка мистера Милтона Лофтиса?

— Да.

— Ну так, значит, благослови меня Бог, — сказал он с ледяной улыбкой, — вы только что обвенчались. Мы прошлым вечером посылали туда специального человека оберегать вас от воров. Ей-богу, вы к тому же очень даже красивая.

«Ну и ну!» — проскрипел попугай.

— Что ж, — произнес полицейский, — нам, наверное, лучше убраться отсюда. — И взмахнул рукой. — Поздравляем!

Машина с воющей сиреной медленно двинулась и исчезла на дороге.

— Вот так-то! — сказала Пейтон и села на скамью.

Гарри взял ее руку.

— Лофтис. Видное имя в этих краях.

— Я рада, что я теперь Миллер, — со вздохом произнесла она. — Боже, как я рада. Я согласилась бы даже быть Липшитц.

— Тогда ты не была бы Миллер.

— Я знаю, — сказала она, опуская голову ему на плечо. — Тогда и жить не стоило бы.

— Ах ты, моя дорогая, я совсем не такой важный человек.

— Нет, ты тоже важный, — сказала она. — Дай-ка мне выпить. — Она вдруг выпрямилась, пригладила волосы. — Будь они прокляты, — сказала она. — Господи, прокляни их!

При этом пожилая женщина подскочила, встала и перешла в зал ожидания, бормоча Споттсвуду что-то насчет спиртного и богохульства.

— Не обращай внимания, лапочка, — сказал Гарри.

— Нет, я буду обращать внимание, — сказала она. — Я устала не обращать внимания. — Она опустила взгляд на свои ногти. — Я сломала один, когда это сделала. Вот смотри. — Она помахала в задумчивости указательным пальцем, на котором был сломан ноготь и частично содран лак. — Я глубоко его вонзила. Я могла бы и глубже, если бы захотела, вот только мало у меня на это было времени. Я могла бы добраться до кости…

— Надо же такое говорить, — вставил он, — забудь ты обо всем этом. И перестань об этом говорить. Тебе станет лучше, если ты обо всем забудешь…

— А я не хочу это забывать. Я хочу всегда это помнить. Как потекла кровь, как разорвалась кожа. Я чувствовала, как под ногтем рвется кожа, и она разорвалась…

Гарри повернулся к ней, схватил ее за кисть.

— А теперь послушай меня, Пейтон, — решительно произнес он, — послушай. Я знаю, что ты чувствуешь и все такое. Но если ты будешь продолжать об этом говорить и проворачивать это в своем мозгу, ты сделаешь несчастными нас обоих, и вся наша поездка будет испорчена…

Она, фыркнув, отвернулась от него и осушила свой стаканчик.

— Прекрати. Ты говоришь совсем как дядя Уигли.

Некоторое время они сидели молча, нервно ерзая, вдруг почувствовав холод и раздражение. Над ними появился Марс в виде розовой резиновой капли над полной и добродушной луной. Несколько машин проехали в док, словно обнюхивая, будто собаки, бамперы друг друга. А по воде, вырисовываясь силуэтом на фоне огней Норфолка, к ним подплывал паром, многозначительно гудя. Гарри поднял глаза к небу.

— Какая свадьба!..

Пейтон молчала, налила себе еще выпить.

— Послушай, — сказал он, — не перебарщивай с выпивкой. Хотя часть свадьбы была премилая, лапочка. Я имею в виду венчание. Мне понравился Кэри Карр. И этот старикан — как же его звать? — Хьюстон. И твой старик.

— Он осел.

— Нет, я так не считаю. Он был взволнован выше крыши и сбит с толку. По-моему, он считал, что ты раскритиковала его, отбросила или что-то в этом роде. Он вовсе не осел, он был просто опечален…

— Он осел. Пятьдесят лет прожил в полном и абсолютном ничегонепонимании, устроил себе не жизнь, а неразбериху.

— Не злобствуй, крошка…

— Не злобствовать! — воскликнула она. — Ты говоришь: не злобствовать. Да как я могу быть иной, когда вижу, куда эта жизнь ведет его? Как я могу быть другой? Неужели ты не понимаешь: он никогда не менялся, совсем как Элен. Это самое страшное. Неужели ты не видишь? Она была безнадежна, я полагаю, со дня своего рождения. Но папа! В нем было столько хорошего, и все пошло прахом. Он не был в достаточной мере мужчиной, чтобы действовать по-мужски и принимать решения, и вообще. Или вовремя остановить ее. А эта идиотка, с которой он крутился всю свою жизнь. Какой фарс! Я уверена, что он к ней вернется.

— Так что…

— Что ты хочешь сказать этим «так что»? Это ужасно, Гарри, вот что. Я не хочу сказать, что справедливо сужу о нем и о ней. Ей-богу, она лучше этой… этой мегеры! Но разве это не ужасно? Неужели ему мало других бед, чтобы он пополз назад к этой идиотке? Ой, мне так его жаль. Неужели ты не видишь беды?..

— Да…

— Не видишь. Ради Бога, Гарри, не будь таким христосиком. Перестань щадить мои чувства. Скажи, что ты о них думаешь. Скажи, что ты презираешь их так же, как я! Скажи. Поработай головой, Гарри. Да ну же, скажи!

— Нет, я…

Она отпрянула от него.

— Ох, ей-Богу, ты невозможен.

С возрастающим отчаянием он смотрел, как она напивается. Паром подошел, причалил, коснувшись с неприятными взвизгами свай. Они собрали вещи, дали негру пятьдесят центов за то, чтобы он им помог сесть на паром. На закрытой верхней палубе, куда они поднялись, не обменявшись друг с другом ни словом, горел яркий свет, было жарко и чем-то пахло. По-прежнему не разговаривая, они сели на плетеную скамью. Окна запотели от пара. Потянулись и другие пассажиры: пара среднего возраста, два сонных солдата, прыщавый юноша в рабочем комбинезоне, пожилая женщина с попугаем. Споттсвуд был теперь накрыт, и, проходя мимо Пейтон и Гарри, женщина с укором посмотрела на них, затем села в дальнем конце палубы. Где-то играл музыкальный автомат, а за прилавком, продавая безалкогольные напитки и сосиски, а также сувениры («Приезжайте в Виргинию, — значилось на пепельницах, — колыбель нации»), стоял молодой мужчина и сосредоточенно ковырял в носу. Он выглядел как большинство скучных людей, которые, почти не меняя маршрута, передвигаются на многие мили каждый день, и когда Гарри попросил у него имбирного эля, бутылка оказалась теплой.

— Он теплый.

— Другого у нас нет.

— Но он же теплый.

— Хотите — берите, хотите — нет.

— Вот, детка, — сказал Гарри, обращаясь к Пейтон, — смешай. Или, я подумал, — добавил он, вытаскивая бутылку из ее пальто, — пожалуй, лучше подождать, пока мы не сядем в поезд. У нас до отправления еще целых два часа.

Она подняла на него красные, усталые глаза.

— О’кей. Я тогда прикончу эту.

Он снова сел рядом с ней, и она положила голову ему на плечо. Он обнял ее, прошептав: «Душенька», — но она ничего не произнесла в ответ. Под палубой застучало — паром отошел от причала, прошел мимо ответвления от полуострова, где в темноте маячили бензобаки, мимо буйка, мигавшего красным глазом, и вышел в залив. Музыкальный ящик играл «Исступление». Один из солдат растянулся на скамье напротив них и заснул. Тут Пейтон спросила: