Хьюстон, у нас проблема - Катажина Грохоля

В палату входит медсестра, раздает градусники.

– Пани Юстина, вам на завтра было назначено?

– Да, – кивает мать и ставит градусник под мышку. – Как это – было назначено?!! – она реагирует быстрее, чем я.

– Операция ваша переносится.

– Как переносится? – матушка бледнеет, я тоже ни жив ни мертв.

– Звонил доктор Колач, он только во вторник вернется из Брюсселя.

– Как это во вторник?

– Ну так – во вторник, – пожимает плечами медсестра. – Но мы все-таки вас пока не выпишем, чтобы вы там какую-нибудь заразу случайно не подхватили. Но на прогулку можете сходить – по парку.

Вид за окном вполне приятный. Старые деревья, солнце, клонящееся к закату, красиво играет лучами в листьях. Небо порозовело, желтые стены палаты тепло отражают последние лучики солнца. А эта палата, пожалуй, даже симпатичная, если бы сюда поставить диванчики и столики какие-нибудь – так вообще шикарно было бы. У окна одна кровать свободна. Я смотрю на мать вопросительно:

– А ты не хотела бы лежать там?

– Нет, меня и так потом переложат.

– Куда?

– В послеоперационную палату, если все будет хорошо.

О господи, я этого не выдержу.

– Сегодня еще кто-нибудь к тебе придет?

– А кто должен прийти?

– Ну не знаю… пан профессор, пани Юлия…

– Нет, сегодня они уже были. Я хотела вечер с тобой провести…

Какой вечер? Разве тут не выгоняют посетителей в определенный час? Нет? Я беспокойно кручусь на стуле.

– Так может, пойдем попьем кофе?

– Ты голодный?

– Нет, я только подумал, что можно пойти в буфет… если ты хочешь. Я не голодный, я ел, – вру я. – Но знаешь, я думаю, мне надо идти к… – на кончике языка у меня вертится имя «Шварц», но я вовремя спохватываюсь и говорю правильно: – …к Гераклу. И еще у меня сегодня в центре работа.

– Так что же ты не сказал, милый, я бы тебя не задерживала, – матушка всплескивает руками, встает. – Пойдем, я провожу тебя до лифта.

Я не хочу ехать на лифте, хочу идти пешком и как можно скорее оказаться подальше отсюда.

Коридор почти пуст, только медсестра входит в очередную палату, собирает термометры.

Две другие сестрички сидят в открытой дежурке и раскладывают лекарства по пластиковым баночкам.

Пластик – это беда нашего времени. В желудке одного альбатроса нашли двести семьдесят три пластиковых предмета. Он умер от голода: птицы думают, что то, что мелькает на поверхности воды, – это рыба или планктон, ныряют, хватают, глотают… А в Тихом океане миллиарды тонн пластика создали остров, который больше Польши по размеру. На килограмм планктона приходится сорок шесть килограммов отходов. Которые никогда не распадутся и не сгниют. Они только будут съеживаться, разваливаться на миллиметровые кусочки и загрязнять воду все сильнее. Каждый час в воду Мирового океана попадает семьдесят тонн отходов. Именно поэтому я не покупаю воду в пластиковых бутылках.

– Мне бы хотелось, чтобы это все уже было позади. Ну, ладно.

– Не бойся, – говорю я твердо, хотя чувствую себя очень усталым и уже совсем не так оптимистично настроенным, как пытаюсь ей продемонстрировать.

А ведь со Шварцем-то все получилось!

Мать выходит вместе со мной в коридор. На полпути к лифту я вспоминаю про ринграф – я ношу его с собой со вчерашнего дня.

– Я мобильник оставил. – Я быстро возвращаюсь в палату, кладу ринграф в ее косметичку. Навредить-то он точно не навредит, хотя и в пользе его я совсем не уверен.

Я догоняю матушку уже у лифта.

Краем глаза кошусь на нее: в своем голубом длинном халате она выглядит красиво, улыбка немножко искусственная, я знаю этот изгиб губ и понимаю, что она действительно боится.

– Ничего не бойся.

– Милый, будь поласковее с Гераклом… У него нет никого, кроме меня.

– Я с ним ласков, мама, – я открываю дверь лифта, матушка стоит неподвижно – сцена как из фильма.

– Мы еще увидимся?

Я наклоняюсь и целую ее.

– Разумеется. Я знаю, что все будет хорошо, – говорю я и захлопываю за собой дверь.