Хьюстон, у нас проблема - Катажина Грохоля

– У меня тоже, – я слышу, как она смеется прямо в телефон. – Были. В нашей среде нередко случаются такие вещи. Я вам предлагаю работу, потому что уверена, что вы сделаете все так же хорошо, как… в тех фильмах. И я вам доверяю. Тем более что с кабелем все хорошо, – она явно меня дразнит, но это звучит просто божественно.

– Не могу поверить… – говорю я честно.

– Ну, это вопрос не веры, а договора. Я могу на вас рассчитывать и не забивать уже себе этим голову? А что касается кабеля… вы и в моем садике нажили себе врагов. Особенно одного – а как же иначе? Вы, между прочим, его работы лишили, так он наверняка захочет отыграться…

* * *

Я стою словно оглушенный.

Весь этот разговор кажется мне каким-то сном.

Так не бывает! Не в этой жизни! Не в нашей реальности!

Я хватаю телефон и набираю телефон Ксавьера.

– Иеремиаш? – он удивляется так, будто я восстал из мертвых, а я ведь примерно так себя и чувствую.

– Я разговаривал только что с Агатой Кулебяк…

– Да-да, я знал, что там, где дьявол не поможет, там баба сможет. Мне ты отказал.

– Я тебе отказал?!! – вот тут я и правда поражаюсь.

– Я же тебя спрашивал, занят ли ты, а ты мне ответил, что кино тебя не интересует. И Конярская говорила то же самое. Мужик, ты что, память теряешь? Дядя Альцгеймер приехал уже? Так рано? Или принимаешь что-нибудь?

Я вспоминаю разговор в «0,8 промилле».

Неужели я действительно так плохо понимаю, что люди мне говорят?

Алина?

Алина говорила, что меня не интересует кино? Алина, которая прекрасно знает, как я по ночам вою от отсутствия работы в кино?!!

Нет, не может быть.

Только не Алина.

Надо это выяснить.

Но потом – потому что в дверях клиники появляется старичок и машет мне рукой.

– Забирайте его, уже спрашивали, где хозяин!

Я возвращаюсь в клинику, с извиняющейся улыбкой забираю пса и выслушиваю указание наблюдать за ним.

– Ничего не могу вам пока сказать, – сообщает ветеринар. – Все станет ясно не раньше чем через пару дней. Всю следующую неделю вам придется приносить его сюда на капельницы – если он, конечно, выживет. И следите, чтобы он пил. Много.

Я выхожу с розовой сумкой из лечебницы. Заглядываю в маленькое окошко: у пса в вене катетер, лапа перевязана, он лежит на боку и отдыхает. Наверно.

* * *

Всю субботу – с перерывом на капельницу – я провожу с собакой. Геракл мало двигается, почти совсем не двигается. Дышит часто и тяжело, и я не уверен, совсем не уверен, что он сможет выкарабкаться.

Мне надо ехать в больницу к матери, она звонила уже три раза, чтобы я подъехал часам к трем.

Я стучу к Крысе, спрашиваю, могу ли я принести им Геракла, – ему нельзя оставаться одному.

– Конечно, Иеремиаш, у тебя есть дела поважнее сейчас, не волнуйся, мы им займемся.

Ани нет, она уехала в лагерь, вчера заходила попрощаться, я ей дал фотоаппарат, старый, но хороший, полуавтомат, она в три минуты поняла, как с ним обращаться, и была просто на седьмом небе.

Крыся берет у меня собаку, ласково, но уверенно, лапа с катетером висит, как тряпочная, Геракл не протестует, только смотрит на меня этими своими черными глазищами, отдается рукам Крыси, а потом голова у него бессильно падает. Он очень слабый, очень.

– Ему нужно пить побольше, – говорю я. И не хочу его оставлять.

Все-таки лучше было бы, если бы он был со мной, – вдруг что-нибудь случится.

– Иди уже, Иеремиаш, – и Крыся закрывает дверь.