Жизнь на грешной земле - Анатолий Иванов

— Батюшка! Смилуйся над Ермошкой!

— Пшла! — взвизгнул Аника, выдернул ногу из рук девушки.

Алена рыдает на песке.

— А девка-то — краля, батюшка, ты глянь, — ухмыльнулся Семен.

— Ты гляди у меня, кобель!

Семен Строганов в ярком татарском халате, подбитом соболем, стоял на коленях перед иконостасом, истово молился и бил поклоны. Растворилась крепкая дверь, обитая железом, в помещение задом протиснулся Сысой, потом двое стражников. Они внесли завернутого в рогожу и обмотанного веревкой человека, который бился в их руках, как невиданная сильная рыбина.

— Ни одна живая душа не видела, — шепнул Семену Сысой.

— Тут кладите, — указал Строганов на пол. — Ступайте.

Помещение напоминало глухой склеп, но убранный богато — полы застланы медвежьими шкурами, стены завешаны восточными коврами, в углу золотом горели оклады иконостаса, светилась лампада. У стены стояла немыслимой работы широкая деревянная кровать с пышной постелью. А больше в комнате ничего не было — ни стола, ни стульев, ни шкафов.

Семен нагнулся, распутал веревки, распахнул рогожу. Алена лежала со связанными со спиной руками в летней застиранной рубахе. Сказать что-либо не могла — рот ее был заткнут тряпкой.

Не обращая внимания на ее хрипы и стопы, он поднял Алену с пола, шагнул к кровати, положил девушку на постель. Потом развязал халат, скинул его, сбросил с ног меховые домашние туфли. Вынул у нее кляп изо рта.

— Будешь умницей — озолочу. Ну, будешь?

— Развяжи… мне… руки, — слабым голосом попросила Алена. Она с трудом приподнялась… — Ну?! Совсем затекли.

— В шелка тебя одену. — Он развязал на ее руках крепкую бечевку. — С золота кормить буду.

И вдруг Алена, растиравшая занемевшие запястья, обеими руками мертвой хваткой впилась ему в горло.

— Ах… ты… — только и сумел выдавить Строганов, глаза его полезли из орбит. Он пытался оторвать от своего горла ее пальцы, но не смог. Хрипя, он задергался, свалился с кровати, стащил за собой Алену, и только там, на полу, сумел освободиться от ее рук, отшвырнул девушку в угол.

— Волчица дикая! — прохрипел он, стирая ладонями проступившую на шее кровь. — Лютой казнью тебя сказню! Лютой!

Наглухо заклепанные кандалы на ногах были желто-зелеными от сырости.

Высохшие до неузнаваемости, обросшие Ермолай и Иван Кольцо в темной сырой шахте черпали тяжелыми деревянными черпаками мокрый песок и вываливали его в большую бадью.

— Гля-ко, Ермолай! — воскликнул вдруг Иван. На крае его черпака, который он хотел опрокинуть в бадью, болтался короткий обломок проржавевшего кинжала.

Ермолай стукнул своим черпаком по бадье, она поползла на цепи вверх, а вниз стала спускаться пустая.

— Ну-ка…

Ермолай взял из рук Ивана находку, оба присели к сырой стене перевести дух.

— Немало, видать, и до нас людей тут Строгановы сгноили, — горько усмехнулся Кольцо.

Ермолай молча все вертел в руках обломок кинжала, А Иван проговорил уныло:

— И мы скоро сдохнем…

Ермолай вдруг принялся царапать обломком кинжала по кандальному кольцу у щиколотки, обмотанной тряпками. Иван опять горько усмехнулся:

— Этой железкой кандалу за десять лет не перетереть.

— Ну, десять, — возразил Ермолай. — Капля, говорится, камень точит. Главное, как уйти…

— Расселись там! — раздался сверху окрик.

Каторжники поднялись, снова заработали черпаками.

Большие, витого воску свечи освещали своды просторной царской палаты. Бояре в тяжких золотых одеждах и высоких шапках чинно сидели по лавкам, опираясь на длинные посохи. Двадцатисемилетний царь всея Руси Иван IV прочно восседал на троне. По бокам — четверо рынд в белоснежных кафтанах с серебряными секирами У трона стоял тощий, остроносый дьяк, держал в руках грамоту с печатью и, не глядя в нее, говорил:

— Вот султан турецкий пеняет нам, великий государь, что ихнюю крепость Азов донские казаки наши тревожат, янычар ихних, где захватят, смерти предают.

Царь хмуро изрек:

— Отписать султану, что это их азовские люди ходят на мои окраины войной! Русских людей в полон емлют и в Азове том в рабство продают. А казаки того не могут терпеть, потому на них приходят. А так донские мои казаки люди добрые, воровства в них нету.

— Казаки все воры, государь! — прогнусавил какой-то дряхлый боярин. — И донские, и волжские.

— Сыть! — Грозный стукнул посохом. — Когда придет нужда, я объявлю их ворами… Теперь о делах сибирских послушаем.

— Сибирский хан Едигер прошлогод шерсть тебе, великий государь, принес и дань твою на себя принял — ежегод давать тебе, великому государю, со всякого черного человека по соболю, — проговорил дьяк. — А по записям Посольского приказа черных людей у Едигера числится тридцать семь тыщ семьсот человек.

— Так. Боле года минуло, где же дань наша?

— Ханский посол по имени Баянда привез, — ухмыльнулся в редкую бороду дьяк. — Посол в сенях ждет.

— Зовите, — приказал Грозный.

Стрельцы распахнули золоченые двери, татарский мурза Баянда, отрастивший теперь небольшую бородку, вошел, согнувшись, в палату, с полдороги к трону пополз на коленях, припал к золоченым сапогам Грозного.

— Здоров ли улусник мой хан Едигер и брат его Бекбулат?

— Великий государь! — тонким женским голосом заговорил Баянда. — Светлый хан Едигер и хан Бекбулат кланяются тебе и дань твою тебе прислали — семьсот соболей.

В глазах Грозного вспыхнул гнев.

— Сколько, сколько?

— Великий царь! — взмолился Баянда. — Всю Сибирскую землю воюет шибанский царевич Кучум, людей наших побил сильно много, а живых обобрал до последней шкурки.

— Лукавит посол, государь, — сказал дьяк. — Приехал с Камы торговый человек Аника Строганов. Он поведал: хотя Кучум много вреда сибирскому ханству причинил, но леса тамошние полны зверьем.

Грозный дважды ударил посохом. Тотчас распахнулась золоченая дверь, вбежало четверо стрельцов с бердышами, схватили несчастного Баянду.

— Помилуй, государь… — пискнул Баянда.

— Отписать ханам Едигеру и Бекбулату: пока полную казну не пришлют, посол ихний будет в нашей неослабной крепости.

Он сделал знак, Баянду уволокли.

— Позвать торгового человека Строганова!

Строганов явился чуть ли не в том же мужицком армяке. Во всяком случае, одет он был просто, по-купечески, на ногах — простые сапоги. К трону подошел с достоинством и лишь у ног царя пал на колени, ударил лбом об пол.

Грозный постучал посохом по его спине, как недавно сам Аникей стучал костылем по спине Сысоя.