Дети из камеры хранения - Рю Мураками

Летучие мыши разволновались. Их черные тельца покрывали все стены и потолок ангара, и когда они все разом замахали крыльями, показалось, что ангар пришел в движение. Двигатель вертолета загудел, возвращаясь к жизни, лопасти завертелись. Кику распахнул дверь ангара. Яркий пыльный свет ворвался туда, и целая туча летучих мышей попадала с потолка. Звук падения маленьких мягких телец на бетон смешался с неприятным писком.

Вертолет, неторопливо наращивая скорость вращения лопастей, покатил по ковру из летучих мышей, тучами разбрасывая их по стенам. Уцелевшие устремились в темные углы ангара, туда, где еще оставалась влажная тень. Выбравшись наружу, вертолет медленно поднялся в воздух, оставляя за собой ошметки черных крылышек.

— Держись, Хаси! — пробормотал Кику. Перед его глазами стоял Хаси, которого терзали бесы. — Держись! Я лечу к тебе!

Хаси дрожал, опустив голову между коленей. Он пытался что-то сказать, но не мог произнести ни слова. Вечно он оказывается козлом отпущения. Он чувствовал запах лекарства и ждал, когда придет добрая собака-ищейка и освободит его. Но ранним утром на этой большой улице не было собак, если не считать раздавленных и утрамбованных в асфальт.

Кто-то положил ему руку на плечо:

— Вставай! Не лучшее место, чтобы здесь спать.

Хаси хотел убежать. От выхлопных газов у него слезились глаза и першило в горле. Со всех сторон из-за стекол открытых автомобилей на него смотрели удивленные лица. Кровь, сочащаяся с его запястья, свертывалась на газонной траве. По обеим сторонам бульвара скопились длинные пробки.

Хаси поднял голову. Полицейский теребил его за плечо:

— Слышишь меня? Здесь спать не положено! Да ты, кажется, ранен?

Вдали завыла сирена «скорой помощи». Какой-то водитель-дальнобойщик выплюнул жевательную резинку:

— Это же певец, тот самый, сирота, что из телика не вылазит! Неужто он превратился в бродягу?

Пошатываясь, Хаси попытался подняться, но не смог: от спекшейся крови левая рука присохла к траве. Он мог бы сказать, что земля впитала его кровь. Его тело превратилось в дерево. Хаси отодрал руку от земли, послышался звук разрываемой кожи. Стебельки травы приклеились к ране.

— Слушай, с каких это пор ты стал бродягой? — громко спросил водитель.

— Давай-ка, пошли! — велел полицейский, тряхнув его за руку.

Из окна грузовика дальнобойщик протянул Хаси журнал и шариковую ручку:

— Послушай, ты не мог бы расписаться вот здесь, на фотке этой блондинки? Вот этой, с вытаращенными глазами и торчащими сиськами.

Водитель вылез из грузовика и сунул журнал Хаси. Тот покачал головой и пробормотал:

— Нет, не хочу, — но гудки машин и сердитые крики водителей, стоявших позади грузовиков, заглушили его голос.

Дальнобойщик послюнявил палец и принялся переворачивать страницы журнала, пока не отыскал и не сунул Хаси под нос фотографию, занимавшую целую страницу:

— Смотри! «Западная девушка с изумительной грудью опускает голову на средневековый инструмент пыток!» Подпишись-ка покрупнее вот здесь, внизу, и я буду покупать твои диски!

Полицейский попробовал было вмешаться и сказал дальнобойщику:

— Полезай-ка назад в машину! Ты разве не видишь, что устроил пробку!

Двое водителей уже вылезли из машин и яростно пинали стоящий посреди дороги грузовик.

— Эй вы, идиоты! Прекратите это делать! У меня полный кузов яиц! — закричал дальнобойщик.

Хаси, не отрываясь, смотрел на фото блондинки. «Как печальна эта женщина с обнаженной грудью», — подумал он.

Один из водителей ударил по грузовику железной кувалдой. Застежки брезента порвались, и несколько яиц вывалилось на шоссе.

Звук сирены «скорой помощи» приближался. Тринадцать высотных башен сверкали в рассветной дымке. Яичная скорлупа прилипла к шоссе. С воем промчалась карета «скорой помощи». Рассмеялся молодой человек в мотоциклетном шлеме. Ветер принес тяжелый запах и перелистнул страницы журнала. Перед глазами Хаси еще раз мелькнуло печальное лицо «западной девушки». Яйца продолжали выкатываться из грузовика на шоссе. Хаси подобрал два яйца и швырнул их в сторону небоскребов. Они разбились о капот какой-то машины, и липкий желток размазался по нему. Когда машина пришла в движение, на ее капоте отражались окна небоскреба.

В оконных стеклах больничной палаты, несколько оживляя обстановку, отражались растения в цветочных горшках. Листья трепетали под потоком воздуха из кондиционера. Какая-то женщина с бледным лицом, чтобы придать горшкам блеск, протирала их смазанной вазелином тряпочкой. Ее ноги просвечивали сквозь фиолетовую нейлоновую ночную рубашку. Просвечивал и перевязанный бинтами живот. Кто-то постучал в дверь, и женщина вернулась в постель. Она прикрыла живот одеялом, накинула на плечи полотенце и сказала:

— Входите, открыто!

Вошла медсестра в сопровождении Хаси. При виде его Нива — а это была, конечно, она — громко закричала:

— Не пускайте его сюда!

Хаси печально опустил голову и показал Нива свое левое запястье:

— Я не сумасшедший, Нива, я наказал себя, я думал об этом всю ночь.

Нива дрожала с ног до головы. Медсестра попыталась увести Хаси. Тот оттолкнул медсестру. Она пошатнулась и схватилась за полку, уронив с нее на пол флакон с дезинфицирующим средством, который при падении разбился. По комнате распространился кислый запах, Нива зажала нос. От запаха у Хаси покраснели и припухли глаза. Он продолжал говорить:

— Понимаешь, я не могу больше оставаться бесполезным. А я знаю, что я бесполезен, я никому не нужен, я никогда никому не был нужен, и тогда мне захотелось самому ни в ком не нуждаться! Но ты же видишь, Нива, я одинок, и, в сущности, никто мне не нужен. Никто никому не нужен. И оттого, что я это понимаю, меня обуяла такая печаль, что я заболел. Но со вчерашнего дня, после того как я выпил немного собственной крови, мне стало немного легче. Мелкие насекомые садились мне на руку, я давил их одно за другим, отчего у меня на руке оставались черные пятна, и подумал, что кто-то задумал раздавить меня, подобно тому как я давил этих насекомых, которые, возможно, воспринимали мою руку как парк. А может быть, считали меня диким животным наподобие льва? Должны же они были понять наконец, что я не бабочка? Понимаешь, существует кто-то, кто хочет раздавить меня, как насекомое, но я не знаю, кто именно, возможно, тот, у кого тело наполнено воздухом, словно огромный шар, возможно, это он и слепил из гончарной глины мою мать — ту, которая произвела меня на свет, а потом бросила.

— Почему ты хотел меня убить?

— Я хотел заставить себя полюбить ту чудовищную вещь, которая мне угрожала.

— Тогда почему не убил?

— Мне было страшно, что если я убью тебя, то раздавят меня.

— Хаси, я ничего больше не смогу для тебя сделать. Тебе лучше было бы некоторое время провести в лечебнице.