Американский психопат - Брет Истон Эллис

— Ты бесчеловечный, — произносит она, пытаясь, как мне кажется, не расплакаться.

— Я… — запинаюсь я, пытаясь защищаться, — в контакте… с человечеством.

— Нет, нет, нет, — качает она головой.

— Я знаю, мое поведение… иногда выглядит сумасбродным, — мямлю я.

Неожиданно она в отчаянии берет меня за руку и притягивает ее к себе:

— Ну что ты хочешь, чтобы я сделала? Чего ты хочешь?

— О Эвелин, — издаю я стон, убирая свою руку, потрясенный тем, что наконец-то задел ее.

Она плачет.

— Что мне сделать, Патрик? Скажи мне. Пожалуйста.

— Тебе надо… О господи, Эвелин. Я не знаю. Ничего ты не можешь сделать.

— Пожалуйста, ну что? — тихо всхлипывает она.

— Не так часто улыбаться? Лучше разбираться в машинах? Реже повторять мое имя? Это ты хочешь услышать? — спрашиваю я. — Это ничего не изменит. Ты даже пива не пьешь, — бормочу я.

— Но ведь и ты не пьешь.

— Это неважно. Кроме того, я только что заказал бутылку. Вот.

— Ох, Патрик…

— Если ты вправду хочешь что-нибудь для меня сделать, то перестань устраивать мне сцену, — говорю я, в смущении глядя на зал.

Как только официант ставит на стол эспрессо без кофеина, портвейн, и пиво, она просит его:

— Я буду… что? — она со слезами, в замешательстве и испуге смотрит на меня. — Корону? Ты это пьешь, Патрик, да? Корону?

— О господи. Прекрати Пожалуйста, извините ее, — говорю я официанту, а потом, как только он отходит, — да, Корону. Но мы в ебаном китайском ресторане, так что…

— О боже, Патрик, — всхлипывает она, сморкаясь в носовой платок, который я швырнул ей. — Ты — дрянь. Ты… не человек.

— Нет, я… — я вновь запинаюсь.

— Ты… не… — она останавливается, вытирает лицо, не в состоянии закончить фразу.

— Я не что? — с интересом, в ожидании, спрашиваю я.

— Ты душевно… — шмыгает она носом, опуская глаза, плечи ее никнут, — нездоров. Ты… — задыхается она, — непредсказуем.

— Я предсказуем, — с негодованием, в свою защиту, произношу я. — Я вполне предсказуем.

— Ты чудовище, — всхлипывает она.

— Нет, — отвечаю я, глядя на нее смущенно. — Это ты чудовище.

— О господи, — стонет она, так что люди, сидящие за соседним столиком смотрят на нас. — Просто не верится.

— Ну все, я ухожу, — успокаивающе говорю я. — Я оценил обстановку и ухожу.

— Не надо, — говорит она, хватая меня за руку. — Не уходи.

— Я ухожу, Эвелин.

— Куда ты? — внезапно она выглядит вполне собранной. Она позаботилась о том, чтобы слезы, которых на самом деле было совсем немного, не испортили ее макияж. — Скажи, Патрик, куда ты идешь?

Я кладу сигару на стол. Она настолько расстроена, что оставляет это без комментариев.

— Я просто ухожу, — отвечаю я.

— Но куда? — спрашивает она, и в ее глазах вновь появляются слезы. — Куда ты уходишь?

Похоже, в ресторане все посетители, которые слышат наш разговор, стараются смотреть в другую сторону.

— Куда ты? — опять спрашивает она.

Я не отвечаю, запутавшись в собственном лабиринте. Я думаю о другом: о гарантиях, о предложениях биржи, о первичном размещении акций, о финансировании, о рефинансировании, об облигациях, о конвертации, о доверенностях, о годовых отчетах, о квартальных отчетах, о нулевой прибыли, о валовом национальном продукте, о дорогих безделушках, о миллиардерах, о Кенкичи Накаджиме[52], о бесконечности, о Бесконечности, о том, как быстро ездят дорогие машины, о благотворительных аукционах, о липовых бонах, о том, не отказаться ли от подписки на Economist, о том рождественском вечере, когда мне было четырнадцать и я изнасиловал горничную, о Включенности, о зависти к другим, о том, можно ли выжить после трещины в черепе, об ожидании в аэропортах, о сдавленном крике, о кредитных карточках, о чьем-то паспорте, о коробке спичек из La Cote Basque, забрызганном кровью, о поверхности, поверхности, поверхности, Роллс — это Роллс — это Роллс. Для Эвелин наши отношения желтые и голубые, для меня же они — серое место, по большей части черное, разбомбленное, обрывки фильма в моей голове — бесконечные кадры камней, любой язык совершенно незнаком мне, звук затмевается новыми образами: хлещущая из банковских автоматов кровь, женщины, рожающие из анальных отверстий, зародыши замороженные или всмятку (а это как?), ядерные боеголовки, миллиарды долларов, полное уничтожение планеты, кого-то бьют, кто-то умирает, иногда бескровно, но чаще всего от выстрелов, заказные убийства, кома, жизнь, сыгранная как дурная телекомедия, пустой экран, превращающийся в мыльную оперу. Это изолированное место, которое служит только для того, чтобы было видно мою ослабшую способность чувствовать. Я в центре, вне времени, и никто не желает установить мою личность. Внезапно я представляю скрюченный рассыпающийся скелет Эвелин и это наполняет меня восторгом. Я долго не отвечаю на ее вопрос "Куда ты?" — но, сделав глоток портвейна, потом пива, я поднимаюсь и говорю ей, думая в то же время: если бы я был настоящим роботом, то в чем была бы разница?

— В Ливию, — а потом после долгой паузы, — нет, в Паго-Паго. Я хотел сказать, в Паго-Паго. — И добавляю: — Из-за твоей выходки, я не буду платить по счету.