Сентябрь - Розамунда Пилчер

Маленький домик, ослепительно белый в лучах солнца, стоял среди зелени и пестрых цветов. Ноэль затормозил у входной двери, которая распахнулась им навстречу, и на крыльцо вышла крупная, статная женщина. Она приветственно раскинула руки, а бойкий ветерок сразу разлохматил ее седые волосы. Одета она была в очень старую твидовую юбку и вязаную кофту, на ногах — носки и грубые, толстые ботинки. Алекса выскочила из машины и мгновенно утонула в могучих бабушкиных объятиях.

— Алекса. Милая моя девочка, как я рада тебя видеть!

— С днем рождения!

— Семьдесят восемь, представляешь? Стара, как Мафусаил.

Она расцеловала внучку и через ее голову посмотрела на Ноэля, который вышел из машины с другой стороны и обошел «субару» спереди. Взгляды их встретились, задержались. Глаза Ви смотрели ясно и твердо, дружелюбно, но проницательно. «Я подвергаюсь оценке на глазок», — сказал себе Ноэль. И улыбнулся как можно шире.

— Здравствуйте. Я — Ноэль Килинг.

Вайолет отпустила Алексу и протянула ему руку. Рукопожатие ее было крепким, ладонь мягкая и сухая, пальцы сильные. Дама почтенного возраста, нельзя сказать, чтобы красивая, и в молодости, наверное, тоже красотой не отличавшаяся. Но в ее обветренном старом лице читались живость и ум, а морщины и складки на нем казались проложенными улыбкой. Ноэль сразу же ощутил к ней инстинктивную симпатию, расположение, не нуждающееся в словах, он угадал натуру, хотя и умеющую воспламениться неумолимой враждой, но также способную на верную, преданнейшую дружбу. И захотел, чтобы она была ему другом.

И тут она сказала странную вещь:

— Мы никогда раньше не встречались?

— По-моему, нет.

— Ваша фамилия… Килинг… Что-то знакомое, — она пожала плечами и выпустила его руку. — Ну, да неважно. — Она улыбнулась, и Ноэль понял, что пусть и некрасивая, но она, конечно, была когда-то обаятельной женщиной. — Как мило, что вы приехали с нами познакомиться.

— Я хочу поздравить вас с днем рождения. Мы привезли вам целый ящик подарков.

— Внесите в дом. Я потом все их разверну.

Ноэль вернулся к машине, утихомирил собак и вытащил ящик с подарками. Пока он возился, внучка с бабушкой уже скрылись в доме, и он прошел за ними следом по узкому коридорчику в светлую, полную воздуха гостиную со стеклянной дверью, за которой виднелся прелестный сад.

— Поставьте вон там, в углу! Сначала я хочу услышать все ваши новости. Алекса, кофе и чашки в кухне на подносе, ты не принесешь его сюда?

Алекса с готовностью скрылась на кухне.

— Ну, Ноэль… не могу называть вас мистер Килинг, сейчас так никто не говорит, и вы, пожалуйста, зовите меня Вайолет… Где бы вы хотели сесть?

Но он вовсе не хотел сидеть. Как всегда в новой обстановке, он хотел походить по комнате, рассмотреть, потрогать. Комната была очаровательная: нежно-желтые стены, ярко-розовые занавески из вощеного ситца и кремовый ковер от стены до стены под плинтус. Вайолет Эрд, он знал, поселилась здесь не так давно, на всем еще лежит отпечаток свежести и легкости — признак недавней перетряски; но мебель, картины, безделушки, книги и фарфор — все это, по-видимому, приехало сюда вместе с нею из прежнего обиталища, из Балнеда, надо полагать. На кресла и кушетку наброшены льняные покрывала кораллового цвета, и такими же салфетками выстланы полки в шкафчике из черного дерева, за стеклянными дверцами которого стоит сервиз розового китайского фарфора. Всюду, на что ни посмотришь, либо очень живописные, либо какие-то полезные вещи — словно беличьи запасы, собранные за долгую жизнь и радующие глаз на старости лет. Подушечки ручной работы, ивовая корзина с поленьями для камина, медная каминная решетка, мехи — раздувать пламя, шкатулка с рукоделием, маленький телевизор, стопка журналов, вазочки с сухими цветочными лепестками, фотографии в серебряных рамках, букетики живых цветов, группки дрезденских фарфоровых фигурок.

Она провожала его глазами. Он оглянулся с улыбкой. Сказал:

— Вы следуете правилу Уильяма Морриса.[23]

— А что это за правило?

— Держать в доме только то, что, на ваш взгляд, либо нужно, либо красиво.

Ей это показалось занятным.

— Кто вас этому научил?

— Моя мать.

— Старомодное правило.

— Но применимое и сегодня.

В камине потрескивало два-три поленца. На каминной полке стояли две стаффордширдские фарфоровые собачки, а над камином…

Ноэль, прищурившись, подошел, чтобы лучше рассмотреть картину. Это было живописное полотно — ребенок на лужайке среди лютиков. На лужайке лежат тени, но в отдалении виднеются залитые солнцем прибрежные скалы и море и фигурки двух девочек постарше. Игра светотени привлекла его внимание не только потому, что словно излучала тепло: сама живописная манера автора показалась ему узнаваемой, как неожиданно встреченное знакомое с детства лицо.

Ну, конечно. Ноэлю не нужна была подпись в нижнем углу.

Он удивленно проговорил:

— Это Лоренс Стерн.

— Какой вы, оказывается, знаток. Это моя самая любимая вещь.

Ноэль повернулся к ней.

— А как она к вам попала?

— Вы как будто удивлены?

— Удивлен. Его работы встречаются очень редко.

— Муж подарил мне эту картину много лет назад. Был в Лондоне, увидел ее в витрине какой-то галереи, зашел и купил, не пожалел денег, хотя и пришлось заплатить много больше, чем мы могли себе позволить.

Ноэль сказал:

— Лоренс Стерн — мой дед.

Ви вздернула брови.

— Ваш дед?

— Да. Он был отцом моей матери.

— Вашей матери?.. — Она помолчала. Потом недоумение на ее лице вдруг сменилось улыбкой, глаза засветились радостью. — Вот откуда мне знакома ваша фамилия! Килинг. Ну, конечно!.. Я ведь ее знала… Мы познакомились… Что с Пенелопой?

— Она умерла четыре года назад.

— Горько это слышать. Такая обаятельная женщина… Мы виделись только один раз, но…

В эту минуту из кухни возвратилась Алекса, держа поднос с кофейником и чашками.

— Алекса, представь, какая удивительная вещь! Оказывается Ноэль мне совсем не чужой, потому что я когда-то была знакома с его матерью… и мы так чудесно сошлись. Я все надеялась, что мы еще встретимся, да вот как-то не довелось…

Это известие, открытие, совпадение — до чего же тесен мир! — потрясло всех троих. Пикник, день рождения были на время забыты. Алекса и Ноэль пили обжигающий кофе и слушали, как завороженные, рассказ Ви:

— Мы познакомились через Роджера Уимбуша, портретиста. Когда Джорди вернулся с войны, из лагеря для военнопленных, и снова начал работать в Релкирке, было решено, что с него как президента фирмы должен быть написан портрет. Заказали Уимбушу. Он приехал в Балнед, жил у нас и писал в оранжерее. Готовый портрет торжественно повесили в конференц-зале их конторы. Возможно, он и сейчас там висит. А мы тем временем очень подружились, и когда Джорди умер, Роджер написал мне такое милое, трогательное письмо и как-то прислал приглашение на выставку портретов в Академии искусств. Я тогда довольно редко ездила в Лондон, но тут решила, пусть далеко — поеду. Роджер меня встретил, поводил по выставке и вдруг увидел в публике двух женщин, одна была ваша мать, Ноэль, а другая, по-моему, ее старая тетка, ваша мать привезла ее посмотреть портреты. Очень-очень старая, вся усохшая, сморщенная, но такая кипучая, всем интересующаяся…