У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

Я размечтался и прозевал: в подъезд кто-то вошел. Опомнившись, я бросился вслед. Тот, что вошел в подъезд, прислонился к батарее и вытащил из кармана бутылку. Нет. Это не Бродский.

На улице я посмотрел на часы. Уже восемь. Немного постоял и решил снова Иосифу позвонить. Вдруг он еще дома, и тогда я ему скажу свою фамилию.

Я опять поднялся и набрал номер. Но было занято. Я позвонил еще, и снова было занято. Соседка, что напротив, возвратилась с кухни и, не говоря ни слова, подошла и уставилась. Я понял, что ей нужен телефон. Я повесил трубку и вернулся в комнату.

И вдруг я сообразил, что Иосиф, может, уже стоит на лестничной клетке и не знает, что же ему делать дальше.

Я выскочил в коридор, и в это время во входной двери зашебуршал ключ и в квартиру вошла старуха, уже другая, еще старше той, что говорила по телефону. И вслед за старухой вошел Бродский, он и правда, уже давно стоял возле перил и все ждал, когда же, наконец, появится кто-нибудь из нашей квартиры.

Я к нему подбежал и остановился. Он тоже остановился. Я хотел пожать ему руку, но первым постеснялся. Он тоже смутился и мне сам руки не протянул. Старуха проползла к себе.

Когда мы вошли с ним в комнату, то он как-то одним махом скинул с себя пальто и бросил его прямо на холодильник. Ботинки у него были старые, рублей за двенадцать, а кепка примерно за два пятьдесят. Зато пальтишко приличное, похоже, импортное. Кепку он тоже бросил, потом придвинул стул, сел, повернулся к стенке, оперся скулой о ладонь и застыл. Мне у него запомнились густые брови и уже лысеющая голова. Я думал, что он более хрупкого телосложения.

Больше всего я боялся, что у меня сломается магнитофон; я песни напел в Москве у друга, а своего магнитофона у меня еще пока нет. Поэтому пришлось взять напрокат. Сначала мне его не давали – все требовали паспорт, а паспорт у меня на прописке, ведь я же только поменялся. Тогда я им вытащил военный билет. Но мне все равно не дали: чтобы получить в Ленинграде что-нибудь напрокат, надо быть в Ленинграде прописанным. Но я ведь уже ленинградец, у меня же обменный ордер! Но мне не дали, и все. Потому что я в Ленинграде не прописан. Пришлось ставить бутылку соседу. И он вместе со мной пошел и взял.

Я включил магнитофон и на магнитофоне запел. Бродский даже не повернулся. Он все так же сидел – подбородком на ладони и смотрел в стенку.

« На прощанье – ни звука , – пел я на магнитофоне, – граммофон за стеной …»

Вдруг он как будто очнулся и спросил:

– Откуда у вас этот стих?

Я ответил:

– Из вашей книги. – Сразу было видно, что Бродского это заинтересовало. Не что я пою, а что у меня его книга. Я уточнил: – Она не у меня, а в Москве.

Магнитофон я, пока мы разговаривали, выключил. Он поинтересовался:

– А в каком переплете, в мягком?

Я задумался:

– Да вообще-то не книга… просто перепечатано…

Он успокоился и снова повернулся к стенке. Я на него посмотрел и обратил внимание, что, хотя он со мной сейчас и разговаривает, но сам где-то совсем не здесь. Не то чтобы витает, а наоборот, – сосредоточен на какой-то мысли. Я не стал его отвлекать и опять включил магнитофон.

И вдруг я вспомнил, что его надо угостить. Я снова нажал на клавишу и спросил:

– Хотите варенье с чаем? Не любите? Клюквенное. – И повернулся к банке с вареньем.

Он покачал головой:

Я предложил:

– А может быть, лимонаду?

Он оживился:

– Вот лимонад – это другое дело.

Я подошел к подоконнику и отвернул занавеску. Достал из шкафа стакан и, открыв бутылку, протянул стакан Бродскому. Бродский со стаканом в руке запрокинул голову.

Он пил с наслаждением. Он пил, а я на него смотрел. Мне было приятно, что стаканом лимонада я ему доставил такую радость. Гораздо большую, чем своим пением.

Я спросил:

– Ну, как вам песни, не нравятся?

Он ответил:

– Я не совсем это понимаю. Гитара… – он пожал плечами, – какая-то цыганщина. Но знаете, лезть на стенку не хочется.

Я не понял:

– Как на стенку?

Он объяснил:

– Однажды еду в электричке и вдруг слышу: «Пилигримы»… Орут на весь вагон… Чуть на ходу не выпрыгнул…

Я удивился:

– Так ведь это же Клячкин! Его музыка…

Бродский насупился:

– Я этому Клячкину когда-нибудь надену гитару на голову…

Я даже растерялся: я думал, они с Клячкиным чуть ли не кореша. На пару писали «Шествие». Бродский – слова, а Клячкин – музыку. Как Римский-Корсаков с Пушкиным. Недаром же у Клячкина есть песенка, где он поет: « Профессор Римский-Корсаков, вертясь на пьедестале, никак не мог подняться, чтоб руку мне пожать… »

Бродский признался:

– Мне нравится Высоцкий. Больше никто.

Интересно: ВЫСОЦКИЙ и БРОДСКИЙ. Земля и небо. Я снова включил магнитофон. Бродский протянул мне пустой стакан и опять уставился в стенку. Я пел.

В конце одной песни он меня прервал. Он предупредил:

– Знаете, я вам не советую петь эти строки. Они касаются только меня. У вас могут быть неприятности.

(Песня заканчивалась так: « Слава Богу, что я на земле без отчизны остался ».)

Я согласился:

– Да… – и замолчал. Потом подумал и добавил: – Если вам все это не нравится, то я эти песни никому петь не буду. Но я все равно от них не откажусь. Потому что они мне дороги. Я буду их петь сам себе.

Он улыбнулся:

– Ну, что вы. Пожалуйста, пойте кому угодно. Просто я хочу сказать, что я ничего не понимаю в гитаре. И к тому же у меня нет магнитофона.

Я заметил:

– А может, у кого-нибудь есть из друзей…

Он отрезал:

– У меня нет друзей.

Я задумался:

– А…

Бродский вдруг спросил:

– Вы с какого года?

Я совсем этого не ожидал и как-то засмущался:

– С сорокового.

Он заинтересовался:

– А месяца?

Я уточнил:

– С июля.

Он улыбнулся:

– А я с мая.

Оказывается, мы с ним ровесники.

Он снова поинтересовался:

– А чем занимаетесь?

Я признался:

– Пока ничем. Вот поменялся и возвращаюсь на Север. В Магадан.

– В Магадан? – Бродский удивился. – И вам туда хочется?