У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

Олечка присела на корточки и поглядела между досками вниз. Перекрывая все остальные звуки, ручей, просвечиваясь камушками, переливался. Я тоже присел на корточки и, облюбовав себе соседнюю щель, присоединился к Олечке.

Так бы вот все сидеть и смотреть, и слушать. И чтобы никуда не надо было идти. Но, сзади, заскрежетав тормозами, возмущенно засигналили.

Мы уступили машине дорогу и, оторвавшись от перил, оказались на территории «Союза писателей».

Мы попали в страну чудес: на курьих ножках стояла изба, но вместо часового у входа в нее насупился нарисованный индюк, и Олечка сразу у меня спросила, а почему у него на голове корона.

Я улыбнулся:

– Потому что…

И, не дав мне договорить, Олечка меня тут же продолжила:

– Потому что… кончается на учто?

Мы покосились на индюка и, переступив через порог, оказались в игрушечной комнате. На бревенчатой стене, в оправе с позолоченными завитушками, висела фотография совсем еще юного Катаева (и почему-то сразу же вспомнилось, как в кинофильме «Белеет парус одинокий» он обчистил у своего младшего брата копилку, и тот, перестав реветь, все еще потом удивлялся: «где денежка? – нету денежки!»); на столиках под стеклом музейными экспонатами красовались подарки, и на одном из таких подарков – это была какая-то редкостная книжка Маршака – я прочитал: «В дар библиотеке им. К.И. Чуковского от автора».

В следующей комнате помещались подарки самих пионеров – в окружении пароходов и танков – вылепленные из пластилина освобождающий Муху-Цокотуху Комар-Победитель под присмотром взирающего из глубины коридора огромного Черного Кота. А под одним из рисунков было написано: «Дорогому Корнею Ивановичу Чуковскому от пионеров 4-го класса «Г» 331-й школы г. Москвы».

Мы еще раз заглянули в комнату, откуда доносилось пиликанье, и, не обнаружив там ничего интересного, вышли в действительность.

Писательские дачи выглядели все на одно лицо, но что-то заставило меня остановиться возле именно этой. В нескольких шагах от нас за штакетником забора с папироской в зубах стоял совсем не писательского вида малый; малый курил с каким-то странным выражением – воинственной смесью собственного достоинства и почти дремотной скуки. Весь его облик словно бы говорил: да, он сейчас не при деле, но каждую минуту может поступить команда, и тогда без него ни шагу. И тут меня удивила еще одна деталь: из расположенного на участке сарая показалась девочка, еще меньше Олечки, в совсем не писательском тряпичном платьице, из-под которого высовывались совсем не писательского покроя синие панталоны, какие носят взрослые женщины, работая где-нибудь на шпалах с лопатами и ломами в руках. Возле сарая, со снедью и графинами на подносах, ломились столы, на крыше дымилась труба, а на протянутой между столбами веревке колыхалось бельишко. Но когда я пригляделся, то все встало на свое место: на окраине усадьбы, как и положено, по соседству с летней кухней помещалось подсобное хозяйство, девочка была, наверно, оттуда, а воинственно скучающий малый был скорее всего личный шофер.

И не успели мы войти в калитку, как нам навстречу выкатилась низкорослая и аккуратно подстриженная собачка; я держал Олечку за руку, а собачка все вертелась у нас под ногами: она не кусалась и даже не лаяла, а только все норовила нас обнюхать; но Олечка ее все равно испугалась и, еще сильнее стиснув мою ладонь, в страхе ко мне прижалась, и тогда мне пришлось взять Олечку на руки.

Из зелени кустов торчало крыло «Победы», а возле двухэтажного особняка была вбита лавочка, и на лавочке, похоже, сидел сам хозяин; ближе к нам, загораживая сидящего, стояла толпа, скорее всего журналистов, и некоторые из них были в шортах, и у каждого журналиста из перекинутого через шею футляра торчал объектив.

Я уже хотел повернуть назад, и в это время раздался звонок: следом за нами с длинным козырьком надвинутого на лоб гоночного кепарика в калитку въехал велосипедист. Объезжая нас, велосипедист обернулся и, поставив одну ногу на землю, поинтересовался: «Вы к кому?»

(При этих словах Олечка обхватила меня за шею и прижалась ко мне еще сильнее.)

Я аккуратно Олечку опустил и, вытащив из сумки свернутую в трубочку рукопись, поправил резинку. Рукопись называлась «У нас в саду жулики».

Велосипедист окинул нас оценивающим взглядом:

– Одну минуту… – и, нажав на педаль, подъехал к собравшимся.

При появлении велосипедиста толпа расступилась. Велосипедист каждого удостоил рукопожатием и, наклонившись, что-то сказал, и тот, что сидел на скамейке, покачал вместо ответа головой; в темных очках и в полосатой в обтяжку тенниске он смахивал на уже немолодого, но все еще не теряющего спортивную форму подтянутого рекордсмена. Это был Валентин Катаев.

Велосипедист удовлетворенно закивал и, развернув велосипед, снова направился к нам.

Конечно, он сожалеет, но Валентин Петрович сейчас очень занят и поэтому принять нас не может.

Когда мы шли назад, девочка из подсобного хозяйства забралась на качели; перебирая тапочками, она оттолкнулась и уже раскачивалась между деревьями; скучающего вида малый глядел на нас с безразличием и превосходством; его снисходительный взгляд словно бы нам выговаривал: ну, вот и поделом, что не пустили. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. А он вот, хотя и не с ними, тем не менее совсем не посторонний и всеми даже очень уважаем. (Точно так же когда-то гляделся и личный шофер Клима Ворошилова. Климент Ефремович тогда не побрезговал и прикатил на семидесятипятилетие бабушки Груни на дачу в Челюскинскую, и его любимец был даже приглашен к столу вместе с домработницей на сладкое: в саду с клубничным вареньем и любимым дедушкиным «хворостом» пили из самовара чай.)

Поравнявшись с ворчливой развалюхой, мы опять заглянули в щель: все продолжая переливаться, ручей теперь просвечивал гривой водорослей – и с души как будто свалился камень.

…Я покопался в карманах и, протянув два кулака, засмеялся:

– В каком?

Олечка тоже засмеялась:

– Вот в этом…

И уверенная в своей правоте прошептала:

– Ключ…

Но, разжимая пальцы, я ее укоризненно поправил:

– Эх ты, даже не узнала ручей!

Олечка подумала и остановилась:

– Ручей?

Я объяснил:

– Тоже ключ. Но только не от квартиры, а скрипичный.

Олечка спросила:

– А что значит скрипичный?

Я пошутил:

– Скрипичный – значит от слова «скрип».

Но Олечка со мной не согласилась: