Отсрочка - Жан-Поль Сартр

сам себе наборщик, Матье посмотрел, как он встает и идет к коридору: эта фраза была уже исторической. Ее вполголоса произнес мертвец одним летним днем, еще будучи живым. Мертвец или, что одно и то же, выживший. Мертвецы — уже мертвецы. Оттого-то мне и нечего им сказать. Он смотрел на них с каким-то головокружением, он хотел бы быть втянутым в их великое историческое испытание, но он был исключен. Он загнивал в их жаре, он будет обливаться кровью на тех же дорогах, и однако он был не с ними, он был только бледным и вечным сиянием: у него не было судьбы.

Наборщик, куривший в коридоре, вдруг повернулся к ним.

— Самолеты. — А?

Стряпчий наклонился. Его грудь касалась толстых ляжек, и он поднимал голову и брови. — Где?

— Там, там! Бомбардировщики.

— Я…А! Ого…Ого! Скажи-ка, — пробормотал слесарь.

— Это французы? — спросил скрипач, поднимая на наборщика красивые блуждающие глаза.

— Они высоко, не видно.

— Конечно, французы, — сказал слесарь. — Кому же еще быть? Война пока не объявлена.

Наборщик наклонился к ним, держась двумя руками за косяки.

— Что ты об этом знаешь? Ты уже одиннадцать часов сидишь в поезде. Ты, может быть, думаешь, что все подождут, пока ты приедешь, и тогда объявят ее?

Слесарь, казалось, изумился:

— Черт! Ты прав, чертенок. Слушайте, ребята, а может, мы уже с утра воюем?

Они повернулись к стряпчему.

— Что вы скажете? Вы думаете, война уже началась? У стряпчего был мирный вид. Он высокомерно пожал

плечами:

— Что вы выдумываете? Неужели мы пойдем воевать за Чехословакию? Вы ее видели на карте, эту Чехословакию? Нет? А я видел. И не раз. Дерьмо это, вот что. И размером с носовой платок. Там, может быть, жалких миллиона два, которые даже не говорят на одном языке. Вы рассуждаете о том, плюет ли Гитлер на Чехословакию. А Даладье? Прежде всего Даладье — это не Даладье: это двести семей. И эти двести семей тошнит от Чехословакии.

Он пробежал взглядом по своей аудитории и заключил:

— Дело в том, что и у нас, и у них все назревало с тридцать шестого года. И что тогда сделали Чемберлены, Гитлеры и Даладье? Они решили: «Этих людей мы заставим замолчать», и они заключили хороший секретный договорчик. Гитлер придумал такую штуку: когда рабочие буянят, загнать их на военную службу. Вот так, молчок, рот на замок. Будешь рыпаться — два часа на плацу. Будешь еще рыпаться? Схлопочешь шесть часов. После этого парни на коленях, они думают только о том, чтобы завалиться спать. Ладно, другие министры решили: «Сделаем, как он». И вот итог: войны нет и в помине. Ни ради Чехословакии, ни ради кого-нибудь еще — хоть турецкого султана. Только мы мобилизованы, потянут три, четыре года, а за это время там, в тылу, сломают хребет пролетариату.

Они растерянно смотрели на него; они не слишком ему верили, или, может быть, не совсем его поняли. Слесарь философски заметил:

— Одно ясно — паны дерутся, а у холопов чубы трещат.

Скрипач одобрительно покачал головой, и они погрузились в молчание, наборщик отвернулся и приник лбом к одному из больших оконных стекол коридора. «Очевидно, — подумал Матье, — они не горят желанием воевать». Он думал о людях четырнадцатого года, об их широко раскрытых глотках и ружьях, украшенных цветами. Ну и что дальше? Правы эти. Они говорят пословицами, но слова их выдают, в их голове есть нечто, что не может быть выражено словами. Их отцы участвовали в бессмысленном побоище, и вот уже двадцать лет им объясняют, что война — это разорение. После этого от них хотят, чтобы они кричали: «На Берлин!» Тем не менее, все, что они говорили, все, что они думали, не имело никакого значения: крошечные тайные мерцания на полях их судьбы. Скоро будут говорить: «солдаты тридцать восьмого года», как говорили: «солдаты одиннадцатого года», «солдаты четырнадцатого года». Они будут рыть траншеи, как другие, не лучше, не хуже, а потом лягут в них, потому что таков их жребий. «А ты! — вдруг подумал он. — Что ты лезешь в свидетели, хотя никто тебя об этом не просил; кто ты? Что ты там будешь делать? И если ты выживешь, кем ты станешь?»

Наборщик ткнул пальцем в стекло.

— А они все еще там.

— Кто? — вздрогнув, спросил скрипач.

— Самолеты. Они кружат вокруг поезда.

— Кружат? Ты не спятил?

— Ну я же их вижу!

— Ну и ну! — сказал слесарь. — Ну и ну! Проснулся маленький старичок.

— Что случилось? — спросил он, приставляя к уху ладонь.

— Самолеты.

— А-а, самолеты!

Он бессмысленно улыбнулся и снова заснул.

— Идите сюда! — позвал наборщик. — Идите сюда! Их, может, штук тридцать. Я столько никогда не видел со времен авиапарада в Виллакубле.

Слесарь и стряпчий встали. Матье вышел за ними в коридор. Он увидел десятка два маленьких прозрачных существ, креветок в воде неба. Казалось, они существуют переменно: когда они не были под солнцем, они исчезали.

— А если это фрицы?

— Не каркай. Все будет в порядке. Иначе выходит, мы мишени.

Теперь в коридоре было человек двадцать, и все задрали головы.

— Дело нешуточное, — сказал стряпчий.

У всех был обеспокоенный вид. Один барабанил по стеклу, другой нервно постукивал ногой. Эскадрилья сделала крутой вираж и исчезла над поездом.

— Уф! — вздохнул кто-то.

— Смотрите! — воскликнул наборщик. — Смотрите! Они уже своего добились, говорю вам, они кружат над составом.

— Вот они! Вот они!

Высокий усатый молодец опустил стекло и высунул голову наружу. Самолеты снова появились, один оставил за собой белую полосу.

— Это фрицы, — выпрямляясь, объявил усатый.

— Повезло.

Позади Матье вдруг вскочил скрипач: он начал трясти двух спящих.

— В чем дело? — еле ворочая языком, спросил один из них, приоткрывая покрасневшие глаза.

— Войну объявили! — говорил скрипач. — Сейчас фрицы будут бомбить поезд — над нами их самолеты.

Лола нервно сжала запястье Бориса.

— Слушай, — сказала она, — слушай. Жак позеленел.

— Слушай. Он сейчас будет говорить.

Это был медленный, тихий и глухой голос, немного гнусавый.

«Ранее я объявил, что сегодня вечером сделаю сообщение о международном положении, но сегодня днем я был извещен о приглашении немецкого правительства встретиться в Мюнхене с рейхсканцлером Гитлером, а также господами Муссолини и Чемберленом. Я принял это приглашение.

Надеюсь, вы поймете, что накануне таких важных переговоров я обязан отложить те объяснения, которые намеревался представить. Но сейчас я считаю необходимым адресовать французскому народу мою благодарность за его поведение, полное мужества и достоинства.

Я считаю необходимым особенно поблагодарить тех французов, которые были мобилизованы, за их хладнокровие и решительность, столь