Линия красоты - Алан Холлингхерст

Софи и Джейми подошли к их столику. Джейми осторожно похлопал Уани по спине; Софи, кажется, хотела его поцеловать, но передумала. Джейми недавно сыграл главную роль — наивного английского студента — в низкобюджетной голливудской романтической комедии и теперь наслаждался славой. Софи была беременна и потому нигде не играла, хотя у нее в корзинке, сделанной в виде колыбели, лежали какие-то бумаги, которые вполне могли оказаться сценариями. Трит и Брэд поздоровались с энтузиазмом, видно было, что они уже прикидывают, каков будет Джейми в роли Оуэна Джерета; стороны обменялись визитными карточками и пообещали друг другу «непременно как-нибудь заглянуть». О здоровье Уани не было сказано ни слова; только Софи, возвращаясь к своему столику, оглянулась и одарила его грустной, соболезнующей улыбкой.

— Просто чудо, что за парень, — сказал Брэд.

— Это вы про старину Джейми? — спросил Ник.

— А вы его хорошо знаете?

— Да, мы все вместе учились в Оксфорде. Правда, он тогда больше дружил с Уани.

Но Уани не желал погружаться в воспоминания. Он сидел неподвижно, сложив на столе исхудалые руки. Пиджак с прямыми плечами, застегнутый на все пуговицы, висел на нем, как на вешалке. Он по-прежнему привлекал к себе внимание — но не восхищенное, как раньше, а испуганное и жалостливое — и, казалось, жаждал внимания еще больше, чем прежде. Ник не мог не признать, что Уани и сейчас по-своему выглядит неплохо — хотя, конечно, с тем, что было раньше, сравнивать невозможно. Сейчас ему было двадцать пять лет.

— Сталлард всегда был ничтожеством, — сказал он, — и в прелестной мисс Типпер он нашел себе пару под стать.

— A-а… — сказал Брэд. — А она… э-э…

— Прекрасная пара для него. Она — дочь девятого в списке самых богатых людей Англии, а он — сын епископа.

— Епископы, наверное, не слишком-то много зарабатывают, — проговорил Трит и снова припал к своему коктейлю.

— Епископы вообще ничего не зарабатывают, — ответил Уани и, секунду помедлив, широко улыбнулся, очевидно приглашая собеседников посмеяться над никчемностью епископов. Все нервно заулыбались в ответ.

Лицо Уани, изможденное и покрытое воспаленными угрями, приобрело способность к новым выражениям — не просто зрительно прибавлявшим возраст, но превращавшим Уани в другого человека, постороннего, которого можно не узнать, встретив на улице. Должно быть, думал Ник, всякий раз, глядя в зеркало, Уани видит там незнакомца. Это чужое лицо жило своей жизнью, по нему бродили какие-то тени, оно и хмурилось, и улыбалось не так, как прежде; Уани, похоже, этого не сознавал, хотя иногда Нику казалось, что он все понимает и этим пользуется. На этом исхудалом лице особенно выделялись скулы и массивный лоб: теперь Уани не только при свечах, но и при дневном свете был очень схож со своим отцом.

— Знаете, — торопливо заговорил Ник, не вполне понимая, кому пытается угодить, — отец Уани недавно получил титул лорда.

— Ух ты! — сказал Брэд. — Значит, ты тоже когда-нибудь лордом станешь?

Наступило неловкое молчание; наконец Уани сказал:

— Это не передается по наследству. Кстати, Трит, что это ты пьешь?

— Ох, не спрашивай! — торопливо вмешался Брэд.

— Это… как его зовут — Хамфри? Последнее изобретение Хамфри. Называется «Черный понедельник».

Уани снова улыбнулся широкой саркастической улыбкой.

— Быстро же он приспосабливается к духу времени, — заметил он. Хамфри был главным барменом в «Гасто», местной знаменитостью. — Да, Хамфри — настоящий умелец. О коктейлях знает все.

— Сейчас я тебе расскажу, что здесь: темный ром, шерри-бренди и самбука. И много-много лимонного сока. Вкус потрясающий! — радостно продолжал Трит.

— Я теперь не пью, — сказал Уани, — но поговорить о выпивке не возражаю.

Наступила заминка. Трит снова начал поправлять шевелюру, а Брэд вздохнул и сказал:

— Да… я вот как раз хотел спросить… — Оба они, кажется, почувствовали облегчение от того, что табу снято и разговор подошел к сути дела.

Уани вздернул подбородок.

— У нас все просто ужасно, — сообщил он, сурово оглядев обоих американцев. — Невероятно: одна из моих компаний за несколько часов потеряла две трети своей стоимости.

— А… а, да, конечно, — выдавил Брэд. — Да, нам сейчас тоже несладко приходится.

— В один день лондонская фондовая биржа потеряла пятьдесят миллиардов.

Трит взглянул ему в лицо, давая понять, что понимает его маневр, но спорить не станет, и сказал:

— У нас индекс Доу-Джонса упал на пятьсот пунктов.

— Да, верно, — сказал Уани. — Ну, тут уж вы сами виноваты.

Брэд спорить не стал, однако заметил, что ужас, сколько народу на Уолл-стрит оказалось без работы.

— И черт с ними, — сказал Уани. — Все вернется на круги своя. Так всегда бывает. Все возвращается. Все всегда возвращается.

— Сейчас для всех нас трудные времена, — поспешно проговорил Ник.

Уани бросил на него насмешливый взгляд и сказал:

— Ничего, выживем.

После этого заговаривать о смертельной болезни было уже невозможно. Ник заметил, что американцы украдкой обмениваются недоумевающими взглядами, и догадался, о чем они думают. Когда они встречались с Уани в последний раз, он собирался жениться.

За обедом Брэд, как и Уани, пил только воду, а Ник и Трит заказали на двоих бутылку шабли. Трит часто касался руки Ника и пытался вовлечь его в тихую приватную беседу; Ник, по возможности, следил за тем, чтобы разговор оставался общим. Всем было тяжело и неловко из-за поведения Уани. Казалось, он понимает, что им неуютно с ним рядом, и наслаждается этим. Брэд и Трит задавали вопросы и сияли натужно-благодарными улыбками, когда Уани расщедривался на ответ. Если отвечал Ник, Уани выслушивал его, а затем безразличным тоном выдавал какое-нибудь дополнение или поправку. Он подхватывал разговор, занимал в нем ведущую роль — и тут же умолкал, презрительно улыбаясь в ответ на вопросительные и заинтересованные взгляды слушателей, словно поражаясь, что они могут придавать значение таким глупостям. Ел он очень мало: чувствовалось, что ему отвратительны и дорогие блюда, и собственная неспособность ими наслаждаться. Должно быть, кусочки цыпленка и полупрозрачные ломтики кабачков казались ему символами мира наслаждений, куда вход ему отныне был закрыт. Ник заметил, что несколько раз за вечер он хватался за край стола и судорожно сжимал его, словно борясь с желанием сдернуть на пол скатерть вместе со всем этим великолепием.

Наконец зашла речь о фильме; сам Ник стеснялся об этом заговаривать, поскольку проект принадлежал ему. Несколько месяцев он сочинял сценарий, чувствуя себя при этом так, словно пишет во второй раз саму книгу, и теперь страстно желал и страстно боялся похвалы. Часто он пытался представить, что за фильм у них получится: воображал, как смотрит его в переполненном зале кинотеатра «Керзон», как публика согласно и благодарно ахает в знак признания его таланта; честно сказать, он предпочел бы и съемками заняться сам. Лежа по ночам без сна, он выдумывал рецензию Филиппа Френча.