Девятый час - Элис Макдермот

Однажды после полудня в начале лета, когда Салли еще не исполнилось двух лет, Энни и монахиня сидели вместе в тишине, а малышка играла на коврике между ними. Они разбирали пожертвованную одежду: сортировали, осматривали, отделяли то, что можно отстирать, починить и раздать бедным, от того, что отправится на тряпки или (если имелись следы моли или вшей) в топку. Поскольку монахини предоставили Энни право первого выбора (разве она не бедная, в конце концов?), большая часть одежды ее дочери происходила из этих корзин с пожертвованиями, равно как и многие ее собственные блузки и юбки.

Вполне возможно, этим и объясняются белые шерстяные пальто, рейтузы и шапка, которые так ярко запечатлелись в памяти отца. Зимний костюм, слишком красивый, чтобы перед ним устоять, и слишком хорошо сидевший на девочке, чтобы приберегать для холодной погоды.

Внезапно Салли громко взвизгнула и разревелась, зажав кулачком глаз. Уронив проеденную молью шаль, которую как раз изучала на просвет, Энни опустилась на колени подле дочери. Сестра Иллюмината подалась вперед. Девочка раскраснелась и вопила.

– Ей что-то в глаз попало, – сказала старая монахиня, а Энни попыталась отвести кулачок ребенка.

Салли сопротивлялась. Она сжимала что-то в ручке.

– Покажи, что у тебя там, милая, – уговаривала Энни.

Но девочка не подчинялась. Она отводила руку от матери и кричала все более отчаянно, хотя и прижимала кулак к лицу. Это был кусочек белого мыла. Энни заметила, что самая маленькая из вырезанных сестрой уточек лежит теперь на коврике без головы.

– Дай ее мне, милая, – сказала Энни. – Ты делаешь себе больно.

С некоторым усилием она отвела руку от лица девочки, но не сумела уговорить ее разжать пальцы. Тем временем сестра Иллюмината сходила за мокрой тряпкой, которую протянула Энни. Лежа на коленях у матери, малышка по-прежнему плакала, но продолжала сжимать кусок мыла. Энни положила мокрую тряпку на глаз, который разъедало мыло. Сестра Иллюмината мягко попыталась забрать у девочки голову уточки, но та снова отстранилась. Она не желала расставаться с игрушкой.

– Какая упрямая! – прошептала Энни. – Вот уж кто не сдастся! – А потом добавила: – Это у нее от Джима.

Сестра Иллюмината склонилась над ними обеими, такая широкая в своем одеянии и слегка влажном переднике, и положила красную мокрую руку на тонкие волосенки девочки.

– Тогда, выходит, Джиму надо спасибо сказать, – решительно изрекла она. – Такая уж точно безвольной не вырастет.

Позже, когда вниз проникли запахи готовящегося обеда, Энни вдруг услышала собственный голос:

– Джим ни за что не стал бы есть репу. – А еще позднее, когда город накрыла волна зноя: – Слава богу, Джим никогда не был пьяницей, но в такой день, как этот, пивка бы выпил.

Салли росла, и, когда она отмалчивалась в присутствии незнакомых людей, Энни говорила: «Джим тоже был застенчивым. Когда мы только познакомились, я все спрашивала себя: он хотя бы слово мне скажет?»

В сырой подвальной монастырской прачечной Энни говорила: «У Джима был хороший голос, но балладам он предпочитал глупые песенки, я прямо из себя выходила». Или: «У Джима был друг, который носил похожие ботинки». Или еще: «Джим терпеть не мог тугие воротнички». Она повторяла: «Джим был… Джим предпочитал… Джим как-то сказал…»

Миссис Тирни могла с восторгом рассказать уйму историй о ее несносном муженьке, но во время утренних прогулок такт и предрассудки мешали женщинам говорить об утрате Энни. Люди, которые знали Джима при жизни, друзья и соседи опускали глаза всякий раз, когда встречали Энни в вестибюле или на улице. Сестра Сен-Савуар упокоилась с миром. А сестра Жанна, которая знала все, хранила это знание в своем сердце.

А потому его имя тоже стало в какой-то степени запретным. «Джим был… Джим предпочитал… Джим как-то сказал…» Но здесь, в монастырской прачечной, Энни произносила его так свободно, как, возможно, делала бы, если бы он еще жил и дышал в мире наверху. Как если бы была замужней женщиной с несносным муженьком, а не вдовой с ребенком. И сестра Иллюмината сочувственно слушала, как слушала бы семейную любая незамужняя подруга.

Салли было шесть лет, когда, подняв глаза от бумажных кукол, затесавшихся в корзину с пожертвованиями, она спросила:

– Кто такой Джим?

Ей было девять, когда она надумала поинтересоваться, где похоронен ее отец. И мать, положив руку себе на грудь, ответила:

– Здесь.

Ей было почти одиннадцать, когда она пришла домой из школы, чтобы с упоением рассказать, как один одноклассник ездил на могилу отца, о поездке на трамвае и чудесном пикнике на зеленой траве. Со смехом встряхнув головой, ее мать сказала:

– Так пусть приезжает к нам.

Смех матери всегда удивлял и волновал девочку. Улыбнувшись, она прижалась ладонью к ее щеке. Она по ошибке приняла шутку за приглашение.