Корень всех зол - Роберт Уильямс

И на этом — все. Со случившимся было покончено в ту секунду, когда мы переступили порог своего нового жилища в Рейтсуэйте. Вне дома никто ничего не знал, а в его стенах эта тема никогда не затрагивалась. Мы говорили о том дне лишь однажды, после заключительной беседы в полицейском участке, да и то разговор толком не получился. Мама усадила меня за стол в кухне и спросила, глядя мне в глаза:

— Дональд, ты мог хоть как-то предотвратить это? Тот несчастный случай?

Я попробовал потянуть время.

— Я не должен был ехать туда.

— Я о другом. Мог ты сделать что-нибудь, когда уже оказался там?

Я помотал головой.

— Расскажи снова, как все было, — попросила она. — Ради меня, еще раз. И не бойся — кроме нас, здесь никого нет. Тебе ничего не будет.

Ну я и рассказал — все то же самое, что и в полиции. Как я ехал на велосипеде, никого не видел, а потом, когда было уже поздно, тот пацаненок вдруг оказался прямо передо мной.

— Что значит — «вдруг оказался»? — прервала она меня. — Ты мог что-нибудь сделать или нет?

Она смотрела на меня не мигая, но я упорно стоял на своем.

— Я даже не понял, что случилось, пока не поднялся и не увидел его.

Мама глубоко вздохнула и потрясла головой, словно окончательно избавляясь от всех сомнений.

— Ладно, — сказала она. — Плохое случается всегда и повсюду, случалось с тысячами людей до тебя и случится с тысячами после. Лучшее, что ты можешь сделать, — встать, отряхнуться и двигаться дальше.

Она снова взглянула на меня.

— А этот малыш и его мать…

Я ждал, что же она скажет, я уже несколько недель только и думал, что это будут за слова, но так и не услышал их. После долгой паузы мама вновь потрясла головой и обхватила ладонями свою чашку. Больше мы об этом никогда не разговаривали. Маме, по-моему, доставляла беспокойство сама мысль о том, что я могу хотя бы думать о случившемся. Стоило мне вдруг затихнуть, как она искоса бросала на меня взгляд, словно говоря: «Не смей даже вспоминать об этом в моем доме, Дональд».

Переезд в другой город помог — на какое-то время. Пока мы обживались на новом месте, у меня были иные заботы, к тому же приходилось держаться начеку, чтобы не попасть маме под горячую руку. Однако полностью эти мысли не исчезали никогда, да разве и могло быть иначе? Я пытался бороться с ними. Если по телевизору показывали что-то, что напоминало о случившемся, я выключал телевизор. Если такое встречалось мне на улице, я старался не смотреть или выбирал другую дорогу. Когда на подобную тему заходила речь во время урока, я просто не слушал, даже если это грозило мне двойкой или замечанием. Но ничего не помогало. Нельзя перестать думать о чем-то по одному только желанию.

Закрой глаза. Выбрось все из головы. И попробуй не думать о зеленой обезьяне.

Так что мои мысли неотвязно крутились вокруг этого все прошедшие годы, как осы вокруг варенья. Я никак не могу отделаться от них, снова и снова возвращаясь в то утро, снова и снова вспоминая, что я наделал. Я расчесываю болячку все глубже и глубже, до крови, до мяса, и остановиться не получается. Чем старше я становился, чем больше понимал, тем сильнее настигал меня ужас от содеянного. Когда мне было восемь, я знал, что это плохо — как плохо драться и обманывать. И война — тоже плохо. Быть добрым, не жадничать и думать о других, а не только о себе — хорошо. Вот и вся мораль. Тогда я просто не представлял себе по-настоящему, что значит — убить человека. Когда каждую секунду я живу, а он — нет. Я смотрю на небо, глажу собаку, ем торт, бегу со всех ног, пью, читаю, ложусь спать, просыпаюсь, чищу зубы, причесываюсь, встаю, сажусь, а он — нет. И для его родителей все эти вещи — напоминание о том, чего он больше никогда не сделает. Я не осознавал тогда, что каждый миг, что я жив, — он мертв. Не понимал еще, что у него никогда и ничего теперь не будет.

Задумываться обо всем этом я начал только со временем. Сперва я не ощущал такого ужаса, как сейчас. Мне было не по себе, однако истинный смысл содеянного открылся с годами. В хорошие дни мне удается убедить себя, что произошел несчастный случай, в результате которого погиб человек; от меня ничего не зависело. Тогда я еще могу дышать свободно. В плохие дни в голове только одна мысль: «Я убил ребенка», и у меня не получается даже вдохнуть как следует: не хватает кислорода, не хватает всего воздуха в атмосфере, чтобы наполнить мои легкие. Я вижу опасность повсюду — когда кто-то садится в машину или переходит дорогу. Или когда кто-то жалуется, что у него болит голова. Все в моем представлении должно закончиться чем-то ужасным. Я не могу понять, как у меня получилось, уйдя утром из дома, вечером благополучно вернуться обратно. Как с мамой за это время тоже ничего не произошло? Как вообще сотням людей вокруг удалось пережить целый день? Каждый отдельный случай вводит меня в небольшой ступор. В тяжелые периоды душа, тело, руки, ноги, кровь, кости — все наливается черным, чугунным, неотвязным осознанием вины. Несколько месяцев назад я заметил книгу на библиотечном стенде: «Чувство вины: как оно мешает нам жить». Я взял ее и отошел в уголок посмотреть. Там говорилось о том, откуда это чувство берется, о заниженной самооценке, о сковывающих нас рамках и о том, как вырваться из них и вернуть себе радость жизни. Чем дальше я листал, тем больше убеждался — книга написана для идиотов, которым по-настоящему чувство вины вообще не из-за чего испытывать. Почему там не рассказывается, что делать, если из-за тебя кто-то погиб и ты полностью раздавлен этим? Я был в бешенстве. Те несколько секунд, что я нес книгу к своему месту, меня не оставляла жгучая надежда — вдруг и правда поможет, вдруг она позволит мне освободиться. Швырнув бесполезный том на пол, я загнал его ударом ноги под шкаф, поспешил домой и там разрыдался. В тяжелые дни мне кажется, что изнутри я весь наполнен водой и вот-вот уйду на дно, и на сей раз никто, даже мистер Бауэринг, меня не спасет.

А еще ведь оставался ад. Я посмотрел кое-что о нем — на будущее. Вряд ли туда отправляют за все подряд, но уж убийство двухлетнего малыша наверняка должно быть в списке. Несколько недель я мучился неизвестностью и в конце концов решил поискать в библиотеке — лучше заранее узнать, что меня ждет. Библиотекарше, которая помогала мне подбирать литературу, я сказал, что это для доклада.

— Мрачноватая тема, — улыбнулась она. — Не повезло. В следующий раз постарайся получить рай.

Она вручила мне небольшую стопку, и я отправился в читальный зал. Понял я, конечно, далеко не все, однако мне хватило и картинок с языками пламени, горящими грешниками и дьяволом. В одной книге я прочел, что ад — это вечные муки в огне и жбре. В другой говорилось, что, по мнению некоторых, там, наоборот, царят холод и тьма, а еще в одной — что наша Земля и есть ад. С последним я готов был согласиться. Но если ученые не могут решить даже, что такое этот ад, как же мне понять, что меня там ждет? Я сложил всю стопку на край стола и подошел к библиотекарше, которая расставляла книги по полкам.

— А вы верите в ад? — спросил я.