Фотокамера - Гюнтер Грасс

…и жертвы были, потому что лайнер накрыло гигантским валом…

…была похожа на дочь вождя Виннету, если бы, конечно, у него была дочь…

…прямо под капитанским мостиком получилась огромная пробоина…

Роскошный лайнер, назывался, по-моему, «Микеланджело».

Вот было бы дело, если бы Марихен сняла его бокс-камерой до катастрофы, еще в порту: трубы, капитанский мостик…

Дома тогда все еще было нормально.

Каждый год появлялась новая нянька, у мамы оставалось время для себя.

Сначала была Хайди, потом Маргарита, затем…

А отец, если никуда не уезжал, посиживал у себя в мансарде и писал вещи, для которых помощь Старой Марии ему в виде исключения не требовалась, поскольку это были только диалоги…

Спорим, она и тогда его щелкала?

Он работал над пьесой, где с одной стороны пытались поднять восстание рабочие на Сталиналлее, а с другой — репетировали бунт древнеримские плебеи…

Когда он работал, ему было плевать, щелкает его Марихен или нет.

На премьере «Плебеев» часть зрителей негодовала.

На снимках, проявленных в темной комнате, театр казался охваченным пламенем.

Но отца не слишком беспокоило, что пишут газетные критики…

Вскоре он снова засел у себя в мансарде…

…как и Уве, наш сосед из четырнадцатого дома. Он тоже вечно сидел в мансарде и писал.

Такой длиннющий очкарик.

Его раздражало, что мы со Старшим говорим с сильным берлинским акцентом.

Часто сидел с отцом на веранде и без конца пиво хлестал.

Под бесконечные же разговоры…

Рассмешить его мог только отец, у нас не получалось.

Тогда много чего творилось в нашем доме из клинкерного кирпича; вечно полно гостей, среди них бывали и чокнутые.

Однажды, когда ты, Таддель, только родился, а отец был в отъезде из-за избирательной кампании, кто-то поджег ночью нашу дверь.

Наверняка мерзавцы из числа правых экстремистов; взяли бутылку бензина, тряпку и…

Ну и суета потом поднялась.

По ночам в доме стали дежурить полицейские, спокойные и довольно симпатичные ребята.

А позже мы уехали на каникулы во Францию. Вся семья и новая нянька. По-моему, ее звали Маргаритой, она была пасторской дочкой и сразу краснела, когда кто-нибудь с ней заговаривал.

Отец взял с нами Старую Марию.

Может, она была его любовницей?

Ну уж нет! Мама догадалась бы.

Да она совершенно не замечала, что вокруг происходит.

В Бретани, где мы проводили каникулы, по всему длинному песчаному берегу стояли оставшиеся с войны дзоты. Некоторые из них — очень мощные; кто не трусил, как я, мог туда забраться.

Там ужасно воняло мочой и дерьмом.

Мы устроили соревнования по прыжкам с одного из дзотов, покосившейся среди дюн огромной махины с бойницами. Жорж полегче меня, поэтому он прыгал дальше.

Недаром отец называл меня «перышком». До сих пор помню, как Мария снова и снова щелкала наши прыжки своей бокс-камерой «Агфа-специаль», которую она захватила на каникулы. Как мы оба старались прыгнуть с горбатой крыши дзота далеко в дюны…

Она легла в песочную ямку, чтобы снимать нас снизу…

Это были моментальные снимки, такие вообще не под силу обычной бокс-камере, даже «Агфе-специаль» с ее тремя диафрагмами, но ящичек Старой Марии…

…это был чудо-ящичек, к тому же чокнутый и со сдвигом, поэтому он успевал схватить нас прямо в полете…

Когда Мария проявила, а потом отпечатала пленку в своей темной комнате, отец тут же порвал все снимки, потому что ящичек — отец рассказал об этом матери — превратил нас обоих в юных солдат в непомерно больших касках, с сумками противогазов через плечо.

На разорванных снимках было видно, как мы оба — сначала ты, Старшой, потом я, но почти одновременно — изо всех сил выпрыгиваем над дзотом, чтобы приземлиться как можно дальше, потому что по всему берегу высаживается десант противника, о чем свидетельствуют свежие воронки от снарядов на заднем плане, а поскольку дзоту грозит прямое попадание или же мы просто наложили от страха в штаны, то мы решили сбежать, исчезнуть, поскорее спрыгнуть с крыши дзота и пробраться через дюны назад, туда, где…

Понятно, что нашему папе не понравилась подобная картина: ведь ему самому, семнадцатилетнему солдату в непомерно большой каске и с автоматом, пришлось точно так же драпать на войне. Его еще долго мучили кошмары, он стонал во сне.

«Это уж чересчур, Мария!» — заорал он, серьезно разозлившись, после чего порвал все фотографии.

Но у Марии был свой ответ: «Как знать, что будет с мальчиками. Такие времена могут нагрянуть совершенно неожиданно».

Б остальном каникулы на побережье, где когда-то стоял Атлантический вал, проходили весело; мы купались, ныряли. Отец часто варил рыбу, живых крабов и гулял с тобой, Лара, по берегу во время отлива.

Помнишь?

Искали ракушки…

А мать репетировала балетные па. Без музыки. Просто так, для себя.

За тобой, Таддель, присматривала Маргарита, ты ведь был совсем еще крошечным. Помню только, что ты уже тогда тянулся к мячу…

Абсолютный бред. Про дзоты и разорванные снимки. Выдумки, вроде писаний нашего папы. Хотя похоже на правду, что я помешался на футболе, еще толком не научившись играть.

Позже ты начал собирать открытки с портретами футбольных звезд, Беккенбауэра, Нетцера и других.

Это да! Но моим кумиром был не маленький кривоногий Мюллер, хотя он и забивал больше всех, а Вольфганг Оверат. А вот насчет ангела-хранителя ты, Лара, выдумала. Старая Мария наверняка показала бы мне тот снимок, когда я уехал отсюда, играл сначала за деревенскую команду, позднее даже уговорил папу выступить в нашем клубе за ветеранов — тогда намечалась товарищеская встреча с командой верфи, а у наших не хватало нападающего. Достал ему форму, бутсы. Он классно выглядел в этом прикиде, когда команда выбежала на поле. Сначала у него не ладился прием, но потом он выдал с левого фланга несколько удачных навесов на ворота. Продержался до второго тайма, даже заслужил аплодисменты. И все-таки его пришлось заменить. На следующий день в вильстерской газете появился жирный заголовок: «Новый левый крайний!» Намекали, конечно, на политику, потому что наш папа считался красным. И в деревне несколько идиотов вели против него пропаганду. Гол он не забил, хотя у Старой Марии был такой снимок. Наши ветераны проигрывали команде верфи со счетом четыре — ноль, однако Старая Мария встала за воротами противника, и, судя по снимку, можно было подумать, что папа спас репутацию наших, забив единственный ответный гол, причем головой, в левую девятку; тут Старая Мария явно как-то схимичила в своей темной комнате. Во всяком случае, перед заменой счет стал четыре — один. Потом он захромал, играть больше не смог. Но спустя три дня после матча с гордостью продемонстрировал мне фотографию, где он головой забивает гол. Колено у него на ту пору распухло, ведь он к игре не готовился, играл без тренировок. Он лежал на софе с пакетом льда и ныл: «Зачем я только?..» Я даже немного пожалел, что уговорил его на игру. «Зато, — сказал я, — гол был классный! Да еще забит головой!» Впрочем, судья из Байденфлета и все деревенские были уверены, что гол забил толстяк Реймерс, который работал в сберкассе. Хотел бы я знать, как Старая Мария ухитрилась сделать своей бокс-камерой тот снимок. Я не только про гол, но и про ангела-хранителя. Хорошо бы и впрямь иметь такой фотоаппарат… Мне бы он точно пригодился… Снимок с отцовским голом остается для меня загадкой, ведь вся деревня знает…