О суббота! - Дина Калиновская

— Нет.

— Как тебе не стыдно! Она дружила с Ревеккиными сестрами! Соня, ну? Смугленькая, дом у них был под зеленой крышей!..

— Нет, не помню.

— Ах, нехорошо, что ты забыл Соню!.. — Саул Исаакович расстроился.

— Да, да… Когда умер Лазарь?

— Не так давно.

— И от чего он умер, Суля, от болезни?

— От сердца, Гриша.

— Сейчас на всей земле умирают от сердца или от рака. Но от сердца больше. В Советском Союзе тоже так?

— В Советском Союзе так же.

— О, да, да! Везде так!..

И тут, как назло, плоский и ленивый голос прокашлялся на весь парк по радио и просчитал:

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь.

Гриша остановился и испуганно-вопросительно посмотрел на Саула.

— Восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, — считал голос, как на некой зловещего значения перекличке.

Гриша чуть-чуть изменился в лице. Он прислушивался не то к считающему, не то к самому себе, скосив сердито глаза на то место на груди, где из кармана торчал малиновый платочек.

— Зачем он считает? — тихо спросил он.

— Это? Чинит радио. Нас не касается! Что ты так разволновался? Гриша, тебе, кажется, нехорошо?

Гриша выдернул из кармана брюк малиновый платок, обтер слегка вспотевшую лысину и немного побледневшее лицо. Из другого кармана вынул узенькую оранжевую коробочку и съел из нее оранжевую таблеточку.

— Нехорошо? Нет! Тебе показалось!

Он спрятал красивый платок и коробочку, быстрым стряхивающим движением пальцев расправил платочек в кармашке, прищурился, будто знал секрет, иронически поднял брови на Саула, будто не себя, а его поймал на слабости, сорвал веточку, сунул в угол рта, фатовато усмехнулся.

— Будем жить, пока живется, а?

Закинул руки за спину под расстегнутый и щегольски скомканный сзади пиджак.

— Почему мы стоим?

Саул Исаакович сцепил сзади руки по-своему — большой палец одной в кулаке другой, и они пошли дальше, мимо стадиона, в высокие ворота которого входили парни в спортивных костюмах.

— А жеребенок ведь пропал, Суля?

— Ой, да! Откуда ты знаешь? Он пропал. Как только ты пропал, и он куда-то делся. Ты помнишь, — Саул Исаакович ткнул локтем в Гришино плечо, — ты не забыл, как он с твоей помощью катал мою Ревекку? Я думал, она потом тебя отравит! Техас! Мы назвали его, как ты хотел, Техас! Скорее всего, его украл Матвейка. Он любил крутиться возле нашего жеребенка.

— О, ты несправедливо обижаешь честного цыгана, Суля! Он не украл жеребенка, он самым благородным манером купил его! Купил! Что ты скажешь, ну? А я продал!

— Что я скажу? А что можно сказать? Надо подумать! Значит, ты нас надул, ты неплохо обвел нас вокруг пальца, неплохо, Гришка, сукин ты сын!

Гриша на ходу потирал руки и хихикал.

— Мне нужны были деньги для моего путешествия, и я решил — черт с ним, с жеребенком! Ты хочешь сказать, что я мошенник?

— Откуда ты знаешь, что я хочу сказать? Может быть, я хочу сказать, что ты как раз и был прав, и черт с ним, с жеребенком? Нам он нужен был для баловства, а тебе — для жизненно важного предприятия. Объективно, тоже гораздо лучше, что Матвей его честно купил, чем если бы украл. Так? Ах ты, мошенник! А мы были уверены, что коня увели цыгане! Мы даже хотели заявить в полицию! Прямо-таки ковбойский анекдот! — говорил Саул Исаакович, купаясь в воспоминаниях.

— Теперь понимаешь, Суля, какой долг я имею тебе заплатить? — опять взглядывая снизу вверх с выражением смотрящего сверху вниз, спросил Гриша. — Тебе и Лазарю, но если Лазарь умер, значит, одному тебе.

— Ковбойская шутка, Гришенька? — растерялся Саул Исаакович, потому что понял, что Гриша и в самом деле не шутит. — Я знаю один американский анекдот про лошадь на крыше…

— Да, — с иностранной улыбкой сказал Гриша. — Немножко смешно, но я не шучу, я именно так хочу сделать. Что здесь удивительного, Суля?

— Да, да, — заволновался Саул Исаакович, — что здесь удивительного — лошадь на крыше… — Он почувствовал себя деревенщиной, совершенно не представляя, что уместно сказать в подобном случае, и только старался, сколько мог, быть легким и разбитным. — Ты дал жеребеночку экзотическое имя Техас! Приобрести коня — тоже была твоя инициатива, кому бы в голову пришло? Он на сто процентов твой, Гришка, и прошу тебя, оставь меня в покое! — Так он сказал и для прочности сказанного похлопал Гришу по плечу.

Гриша упорствовал.

— Даже если ты хочешь возражать, Суля, я буду искать способ расквитаться с тобой, — так ответил Гриша, не глядя на Саула, а глядя прямо перед собой на куст шиповника, и можно было поклясться, что он не видел этого большого куста с крупными малиновыми, как чудный его платок на груди, цветами.

— Слушай, перестань! Нет у тебя никакого долга! — Саул Исаакович рассердился. — Нет у тебя передо мной долга! Я о нем не знал и знать не желаю. Что ты выдумал, что за комедия?!

— Америка — добропорядочная страна, — заявил помрачневший Гриша. — Американцы — добропорядочный народ, Суля, и я, Суля, уплачу, хоть лопни!

«Кажется, он на что-то намекает, наш Гришка, — бдительно подумал Саул Исаакович, — и, кажется, на что-то международное!..»

— Оставь, Гриша, я списываю твой долг. Имею я право, в конце концов, делать с моими деньгами, что захочу? Так я — списываю. И потом, Гришенька, какой ты американец? — Саул Исаакович старался и впредь быть дипломатом. — Ты наш, кодымский! Мне, извини, даже неудобно слушать от тебя про какие-то деньги!

Лучше бы я предложил поехать тебе на день-два в Кодыму, а ты бы согласился на мое предложение. Как ты смотришь?

— А что там есть, в Кодыме? Там есть кто-то из наших? Кто-то остался?

— Никто не остался. Из наших — никто. Но вполне вероятно, что цел еще тополь в нашем дворе. Тот самый тополь, на котором, ты помнишь, мы с тобой ночевали? Дом наш сгорел, я слышал, но тополь навряд ли, так я думаю.

— Ночевали на тополе? Я и ты? — Сентиментальные воспоминания были Грише неинтересны, и он не скрывал этого, поскучнел.

— Ну как же! Был такой эпизод! Мы, как циркачи, сидели наверху и любовались, как нас ищут по местечку! Неужели ты забыл? — старался растормошить Гришу Саул Исаакович, как бы извиняясь за сорванный номер с жеребенком. — Мой папа кричал: «Сулька, ужин холодный!» А тебе Моня кричал: «Гришка, иди не бойся!»

— И зачем мы там сидели?

— Кто знает зачем? Так!.. Подумать только, ты забыл!.. И Соню Китайгородскую забыл…

— Столько лет прошло, столько событий! Как можно не забыть?

— Да, да, столько лет, столько событий!.. Обрати внимание, Гриша, мы вышли на центральную аллею.