Йошкин дом - Виктория Райхер

А ведь была еще и Маша. Меня просили об этом не говорить, я и не скажу, но Маша — была.

В доме ее сначала держали немножечко на посылках, немножко из милости, хотя какая уж милость, самим есть нечего. Маша работала и жила в общем—то на свои деньги, так что какие могут быть претензии. Ну, убирала когда чего, кому—то ведь надо. Ну покупки приносила — а кто их будет приносить, папа с его больной спиной? Мама к тому

времени давно была в больнице, но это они так говорили: «в больнице», потому что сказать «в психушке» — оно получатся немного стыдно почему—то. Хотя ведь никто не виноват.

Собаку завели ради Ясика, Ясику тогда все время говорили «вот мама вернется, вот мама приедет» — а куда вернется, если мама уже год никого не узнает?

И завели собаку, думали, Ясик отвлечется, будет у него, значит, вместо мамы — собака. Но вышло как—то криво, Ясик собаку не захотел, его, как выяснилось, в четыре года укусила собака соседей, папа об этом забыл, а мамы, напомнить, не было, и Ясик боялся собак и не любил их, хотя как можно не любить собак, я вот тоже не понимаю, и Маша не поняла. Она взяла эту собаку Чанду и стала с ней гулять и ее кормить, а кто ее будет кормить, не папа же, какая у папы зарплата. Чанде надо есть мясо, Чанда не Ясик, которого Маша уговаривала жевать овощи, а он не уговаривался и плевался овощами в Машу, это было почти сразу после того как увезли маму и Ясик был немножечко нервный, но Маша понимала и терпела и вставала перед ним на колени, чтобы он жевал, и Ясик жевал.

Маша покупала ему витамины, черешню, зеленый салат, делала всякое вкусное, чтобы он ел, и стояла на коленях, а он не ел, но потом уже ел и поправился, мама бы его не узнала, это ж надо, каким гладким и красивым стал тощий Ясик.

Маша была как бы не в счет, поэтому папа женился, попросил ее переехать в другую комнату, угловую, потому что там мало света, а жене папы надо было много света, она портниха, шила, ей нужно было окно. Маша переехала, ничего. Чанду с собой взяля и Ясика, который не хотел жить в проходной комнате и чтобы они через него ходили, он эту папину жену сразу невзлюбил, непонятно почему, нормальная женщина. Чанда спала на коврике у двери, Маша на кушетке, они кушетку из кухни забрали, а Ясик — в своей кровати, которую из его старой комнаты перенесли. Света в угловой комнате было действительно мало, но зато Ясик подружился с Чандой и научил ее таскать еду из кухни, и быстро—быстро ему приносить, это они так изводили папину новую жену, которая готовила только папе и себе, а Ясику и Маше — нет, хотя могла бы, много им надо, Ясику и Маше. Про Машу папа своей новой жене ничего не объяснил, да и что там можно было объяснить, а про Ясика сказал: «У мальчика сложный характер», хотя в самом деле у Ясика к тому времени был уже нормальный характер, они с Машей жили душа в душу, никаких проблем.

На родительские собрания тоже Маша ходила — а кому ж еще ходить, только Маше, Маша и ходила, а когда ее спрашивали «вы ему кто», они отвечала «я ему Маша» и почему—то вопросов больше не задавали, а потом привыкли. В школе Ясика иногда ругали, иногда хвалили, больше хвалили, чем ругали, он оказался способным, когда заговорил, а пока не говорил, об этом не знали. Он ведь не говорил больше года, как забрали маму, так и замолчал и молчал, пока его Маша не увезла на лето куда—то под Астрахань, к своим родственникам. Из—под Астрахани Ясик вернулся загорелым и отдохнувшим, а через месяц заговорил. Конечно, были всякие проблемы: и история с разбитым стеклом, и курение потом, но в целом Ясик был ничего себе, Маша была довольна. Если бы мама знала, она бы тоже была довольна.

А мама и знала, только об этом никто не знал. Когда маму хоронили, приехал папа, они ведь и разведены не были, он с той свой женой жил просто так, а сообщили о маминой смерти именно ему, потому что кому еще, Ясик несовершеннолетний, не Маше же сообщать. Папа приехал па похороны, прямо в больницу приехал, там ведь и кладбище есть, и вдруг встретил там Машу, и выяснилось, что все эти годы она ездила к маме два раза в неделю, чаще не получалось, но два раза в неделю — обязательно, и мама ее не узнавала вначале, а потом начала узнавать, и много лет узнавала, и они о чем—то беседовали, хотя о чем они могли беседовать, с мамой—то, но о чем—то находили, все врачи удивлялись, столько лет. И на похоронах все врачи с Машей здоровались уважительно так, потому что как тут не зауважать, при виде такого, а Маша была совсем грустная и никого не замечала. Папу заметила, но только улыбнулась слабо и сразу о нем забыла. Маму похоронили, и Маша вернулась домой и стала снова жить в той комнате, вместе с Чандой и Ясиком, а куда ей еще.