Как важно быть серьезным - Оскар Уайльд

Алджернон. Дело в том, что я получил телеграмму слишком поздно. Я тут же бросился в клуб, но там его уже не было. Швейцар сказал мне, что, насколько он знает, мой брат отправился сюда, к себе в поместье. Ну, и я, конечно, поехал вслед за ним, поскольку знал, что он меня хочет видеть.

Сесили. Но дяди Джека не будет до понедельника.

Алджернон. Очень жаль. В понедельник я буду вынужден первым же поездом вернуться в Лондон. У меня там деловая встреча, и мне очень хотелось бы… ее избежать.

Сесили. А разве нельзя ее избежать где-нибудь в другом месте, кроме Лондона?

Алджернон. Но встреча-то назначена в Лондоне.

Сесили. Я, конечно, понимаю, как важно не являться на деловые встречи, если хочешь сохранить ощущение красоты и полноты жизни, но все-таки вам лучше дождаться приезда дяди Джека. Насколько я знаю, он хотел поговорить с вами насчет вашей эмиграции.

Алджернон. Насчет чего?

Сесили. Вашей эмиграции. Он поехал покупать вам костюм и все необходимое в дорогу.

Алджернон. Вот уж кому не доверил бы покупать мне костюм, так это Джеку. Он не способен выбрать даже галстук.

Сесили. Но вам едва ли понадобится галстук. Ведь дядя Джек отправляет вас в Австралию.

Алджернон. В Австралию?! Лучше уж на тот свет!

Сесили. В среду за обедом он так и сказал, что вам предстоит выбирать между этим светом, тем светом и Австралией.

Алджернон. Ах, вот оно что! Но сведения, которыми я располагаю об Австралии и том свете, меня не очень-то вдохновляют. Меня, кузина Сесили, вполне устраивает и этот свет.

Сесили. Да, но достаточно ли вы хороши для этого света?

Алджернон. Боюсь, что нет. Поэтому я и хочу, чтобы вы взялись за мое перевоспитание. Это могло бы стать вашей миссией в жизни — конечно, если вы ничего не имеете против, кузина Сесили.

Сесили. Как вы смеете навязывать мне какую-то миссию в жизни?!

Алджернон. Прошу прощения, но мне казалось, что у каждой женщины в наши дни должна быть миссия в жизни.

Сесили. У «синего чулка»[18]— может быть, но только не у женщины. Кроме того, у меня не будет сегодня времени на ваше перевоспитание.

Алджернон. Но вы не станете возражать в таком случае, если я сам сегодня перевоспитаюсь?

Сесили. Это уже похоже на донкихотство, хотя почему бы и не попробовать?

Алджернон. Обязательно попробую. Я уже и сейчас чувствую, что стал лучше.

Сесили. А выглядите хуже.

Алджернон. Это потому, что я голоден.

Сесили. Ах, как это невнимательно с моей стороны! Я могла бы и сама догадаться, что, если человек решил возродиться для новой жизни, он нуждается в усиленном и регулярном питании. Мы с гувернанткой обедаем в два как правило жареной бараниной.

Алджернон. Боюсь, для меня это жирновато.

Сесили. Здоровье дяди Джека, который каждый раз, бывая у вас в Лондоне, слишком поздно ложится, увы, не на шутку подорвано, и его лондонский врач предписал ему принимать ровно в двенадцать бутерброды с печеночным паштетом и шампанское урожая 1889 года. Уж не знаю, подойдет ли вам такая диета.

Алджернон. О, это меня вполне устраивает, особенно шампанское 89-го года.

Сесили. Приятно слышать, что у вас столь простые вкусы. Прошу вас в столовую.

Алджернон. Благодарю вас. Но можно я сначала выберу себе бутоньерку? Без бутоньерки в петлице я никогда не получаю удовольствия от еды.

Сесили. Может быть, Марешаль Ниель?[19](Берется за ножницы.)

Алджернон. Нет, лучше розовую.

Сесили. Почему именно ее? (Срезает розу.)

Алджернон. Потому что вы сами как эта роза, кузина Сесили.

Сесили. Я думаю, вам не следует говорить мне такие слова. Мисс Призм никогда мне такого не говорит.

Алджернон. В таком случае мисс Призм — просто близорукая старая гувернантка. (Сесили вдевает розу ему в петлицу.) Вы самая красивая девушка, какую мне когда-либо приходилось встречать.

Сесили. Мисс Призм говорит, что красота — это ловушка.

Алджернон. Ловушка, в которую с радостью попался бы любой, у кого есть голова на плечах.

Сесили. Но я вовсе не хотела бы поймать в ловушку человека с головой на плечах. Я не знала бы, о чем с ним говорить.

Они входят в дом. Возвращаются мисс Призм и доктор Чезьюбл.

Мисс Призм. Вы слишком одинокий человек, дорогой доктор Чезьюбл. Вам следовало бы жениться. Мизантроп — это я еще понимаю, но женотропа[20]понять я отказываюсь.

Чезьюбл (как ученый он потрясен). Поверьте, я не заслуживаю такого неологизма… И теория, и практика христианской церкви первых веков решительно отвергали институт брака.

Мисс Призм (поучительным тоном). Потому-то христианская церковь первых веков и не дожила до наших дней. И вы, кажется, не отдаете себе отчета, дорогой доктор, что, упорно оставаясь холостым, мужчина навсегда обрекает себя на роль своего рода приманки в глазах общества. Мужчинам следует быть осмотрительнее, слабых духом безбрачие способно сбить с пути истинного.

Чезьюбл. Но разве женатый мужчина не равным образом привлекателен в глазах общества?

Мисс Призм. Женатый мужчина привлекателен только в глазах своей жены.

Чезьюбл. Увы, и в ее глазах не всегда, как мне не раз говорили.

Мисс Призм. Это зависит от интеллектуальных предпочтений женщины. Зрелый возраст в этом смысле всего надежнее. Спелый плод никогда не обманывает надежд. А молодые женщины — это зеленый плод. (Доктор Чезьюбл удивленно поднимает брови.) Я говорю в переносном смысле. Моя метафора почерпнута из садоводческой области… Но где же Сесили?

Чезьюбл. Может быть, она пошла вслед за нами и еще не вернулась?

Из глубины сада медленно появляется Джек. Он облачен в глубокий траур, на шляпе лента из крепа, на руках черные перчатки.