Путь к солнцу - Корбан Эддисон

Потом все переместились к елке. Элена взяла с журнального столика старую Библию в кожаном переплете. Она открыла ее на Евангелии от Луки, как обычно в это время года, но казалось, что она смотрит на страницу и не видит, что там написано. В конце концов Элена все же закрыла Библию и отложила ее в сторону.

— Не уверена, что я смогу сейчас читать, — призналась она.

— Я прочитаю, — предложил Судья и взял Библию.

Как и каждый год, Томас вслушивался в древние, давно знакомые слова, но теперь они значили для него совсем немного. Как и любой мальчик из католической семьи, он был крещен и прошел конфирмацию, но идеи христианства изрядно поблекли за годы его пребывания в Йеле. В реальном мире сомнение являлось единственной истиной.

Когда Судья закончил чтение, Элена достала из-под елки маленький сверток, нарядно упакованный в золотую бумагу, и протянула его Томасу. Судя по всему, Священное Писание немного успокоило ее. Она улыбнулась сыну и бросила взгляд на Судью.

— Отец выбирал, — заметила она.

Томас развернул бумагу. Под ней оказалась маленькая коробочка. Он открыл ее. Внутри лежали серебряные запонки с его инициалами: ТРК. «Р» означало «Рэндольф» — его второе имя.

— Прийя всегда пыталась заставить тебя носить эти пижонские рубашки с французскими манжетами, — усмехнулся отец. — Я подумал, что с ними ты быстрее привыкнешь.

— Да. Она много чего старалась заставить меня делать, — сказал Томас.

Элена вытащила еще один сверток.

— Я купила это для нее. — Она вздохнула. — Нашла в букинистическом. Наверное, я могла бы его не доставать, но все же я бы хотела, чтобы ты взял это с собой.

Томас покачал головой:

— Она не вернется, мам. Так что не вижу в этом смысла. — Ему не хотелось быть резким, но и не хотелось, чтобы у родителей оставалась ложная надежда.

Элена снова вздохнула:

— Даже если так. Все равно. Возьми с собой.

Томас неохотно принял сверток.

— Мне развернуть?

Мать кивнула.

На сей раз это оказался сборник стихов Сароджини Найду.

— Прекрасный подарок, — сказал Томас. — Она любила Найду.

— Может быть, прочитаешь нам что-нибудь?

Томас хотел отказаться, но ему стало жаль расстраивать мать. Он открыл книгу на стихотворении, называвшемся «Мимолетность», и прочел его вслух. Стихи были мелодичными и завораживающе красивыми, но не вызвали в его душе никакого отклика.

Нет, не печалься; новые надежды, и лица, и мечты,

И нерастраченная радость тех лет, что не успел еще

прожить,

Твое же сердце обвинят в измене за то, что горю отдается

нынче,

И предадут глаза твои их слезы.

Он закрыл книгу. В комнате воцарилась тишина. Никто не знал, что сказать. Положение спасли часы, пробившие восемь. Томас встал, с трудом скрывая облегчение.

— Я прошу прощения за то, что побыл так мало, но мне еще нужно успеть переодеться перед тем, как я поеду на вечеринку.

— Конечно, конечно, — согласилась Элена. Глаза у нее были грустные.

Родители проводили его до дверей. До начала обеда они старались вести себя как можно жизнерадостнее, теперь же лица обоих, по контрасту, казались ужасно печальными.

— Если что — звони. В любое время, днем или ночью, — сказала Элена.

— Со мной все будет хорошо, — заверил Томас, поцеловал мать в щеку и пожал руку отцу. — Не волнуйтесь за меня.

Но он знал, что не убедил их.

Томас вернулся в город и на минутку заскочил домой, чтобы переодеться в смокинг. Он чувствовал себя абсолютно разбитым. Глупая была идея — отпраздновать Рождество в Южной Каролине. Конечно, праздники — это хорошо, но даже и в лучшие времена Томас жутко уставал от всего этого общения, гостей и вечеринок. Сейчас ему просто необходимо было выпить. Единственное, что в данный момент привлекало его в клэйтоновской корпоративной вечеринке, — это то, что спиртное там всегда лилось рекой.

Он поймал такси до отеля «Мэйфлауэр». Машина остановилась у входа в девять часов. Томас знал, что на его опоздание никто не обратит внимания. Корпоративы в «Клэйтон» обычно продолжались до самого утра.

Старинное здание было построено в стиле боз-ар. Томас вошел в великолепно отделанное лобби, и его сразу же окружил многоголосый гул. В вашингтонском отделении «Клэйтон» — всего их было двадцать, в разных частях света — работало около двухсот адвокатов и человек четыреста прочего персонала. Когда все собирались вместе, шум стоял такой, что приходилось почти кричать, чтобы тебя услышали.

Он прошел дальше, в огромный зал для приемов, и поздоровался с группой знакомых. Они обменялись шутками и традиционными офисными сплетнями, и Томас, извинившись, направился к бару. Он заказал «Манхэттен», постоял минуту, наблюдая за тем, как бармен смешивает виски, вермут и биттер, взял бокал и сделал глоток, глядя на море лиц вокруг, раскрасневшихся от возбуждения и алкоголя.

В этой толпе он всегда ощущал прилив какого-то радостного волнения. «Клэйтон» считалась одной из самых престижных юридических фирм в мире. За последнее десятилетие благодаря все более расширяющемуся внутреннему рынку, ряду слияний с международными компаниями и росту мирового энергетического сектора партнеры фирмы превратились в миллионеров, а рядовые адвокаты и юристы, такие как Томас, почувствовали вкус к деньгам и хорошей жизни.

Прийя ненавидела все, связанное с «Клэйтон». Она была против того, чтобы Томас посылал туда резюме, и до хрипоты доказывала ему, что только работа в какой-нибудь общественной, благотворительной организации может считаться настоящим, правильным делом. Он внимательно слушал ее — Томасу всегда была важна точка зрения Прийи. Но не соглашался. Возможно, труд за копейки в организации по защите прав человека и способен принести моральное удовлетворение, но с точки зрения карьеры это путь в никуда. В один прекрасный день Томас мечтал оказаться там же, где и его отец, — в одном из федеральных судов. Чтобы достичь этого, он должен был играть по-крупному.

— Привет, незнакомец.

Знакомый голос заставил его вздрогнуть. Томас обернулся и утонул в зеленовато-голубых глазах Теры Атвуд.

— Я звонила тебе все выходные, — продолжила Тера, — но ты не отвечал. — Она придвинулась на шаг ближе и положила руку ему на плечо. — Веселился?

Тера закончила Чикагскую юридическую школу и появилась в фирме на год позже, чем Томас. Она была умна, полна жизни и очень хороша собой. Сегодня на ней было расшитое серебряными пайетками платье, которое делало ее похожей скорее на звезду варьете, чем на подающего надежды адвоката в крупной юридической фирме.

— Я ездил к морю с друзьями, — сказал Томас и огляделся по сторонам — вдруг на них кто-нибудь смотрит. — Забыл Black-Berry дома.