Свои-чужие - Энн Пэтчетт

— Он был не женат?

— У него и девушки-то не было — по крайней мере, в последний год жизни. Ему сломали нос на службе во флоте, просто в лепешку расплющили, но он все равно был видный парень. Все говорили, что он — вылитый Стив Маккуин, хотя, конечно, преувеличивали, какой Маккуин с таким носом. Мама одно время мечтала свести его с Бонни, но я возражал, потому что Бонни, по моему мнению, была набитая дура. И, как оказалось, зря я тогда гнул свою линию. Мог бы спасти для мира священника.

— Может, он был гей? — предположила Франни. Фикс глянул на нее с таким удивлением, что сразу стало ясно — не понял.

— Джо Майк не был гей.

— Я про Ломера.

После этих слов Фикс закрыл глаза и довольно долго не открывал.

— Я вот в толк не возьму, что за мысли лезут тебе в голову.

— Но в этом же нет ничего страшного, — сказала Франни и тотчас пожалела о сказанном. Ну, жил да был когда-то в городе Лос-Анджелесе симпатичный коп традиционной ориентации, который и выглядел как Стив Маккуин, и детей любил, но так подружкой и не обзавелся, — какая разница, верит Франни в такое или не верит? Гей он был или не гей — Ломер уже почти пятьдесят лет как в могиле. Пакет с лекарством только что подвесили, так что им предстояло еще полтора часа сидеть здесь и разговаривать. Или молчать.

— Ну, извини, — сказала она и, не услышав ответа, тронула Фикса за руку. — Извини, говорю. Расскажи еще про Ломера.

Фикс выждал минуту, решая, то ли полелеять немного обиду, то ли махнуть рукой. По правде говоря, Франни его раздражала — вылитая Беверли, а ухаживать за собой совсем не умеет. Конский хвост на голове, штаны на завязочках, и не мажется ничем, кроме гигиенической помады. Фикса в клинике знали — иногда во время вливания приходил его лечащий врач. Так что дочь могла бы и прихорошиться малость.

А про Ломера она не понимает самого главного. Никогда больше с тех пор, как годовалой девчонкой Франни сидела у него на коленях, в ее жизни не случалось достойного мужчины. Взять хоть того старого хрена, по которому она с ума сходила, когда была молоденькая, и который ободрал ее как липку, хоть даже ее мужа — человек он, может, и милый, но очевидно же, что женился на ней потому лишь, что его детям требовалась нянька… Ну, словом, Франни не разбиралась в мужчинах. Фикс надеялся, что его дочери встретят такого, как Ломер, но тщетно. Он ясно видел сейчас эту картину: его напарник сидит за столом с Франни на коленях, а на кухне хлопочет Беверли, такая нарядная, будто не готовит обед, а готовится на обед пойти, — и этого хватило, чтобы не открывать глаза, пока не прошел по пищеводу электрический разряд, словно волна текущей по его телу отравы внезапно ударилась о край опухоли. И тогда Фикс в очередной раз вспомнил то, что постоянно забывал: он скоро умрет.

— Папа? — окликнула Франни и чуть прикоснулась к его груди — как раз в этом самом месте.

Фикс потряс головой:

— Дай еще одну подушку.

И когда она принесла подушку и подоткнула ему за спину, он начал рассказ. Все-таки Франни ради него приехала сюда из Чикаго, оставила мужа и мальчиков.

— О Ломере я тебе вот что скажу: он, скотина такая, был весельчак каких мало. Настоящее счастье было попасть с ним на наружное наблюдение. — Собственный голос показался Фиксу тихим и слабым, и он откашлялся, прежде чем продолжить: — Я специально вызывался сидеть в какой-нибудь драной колымаге до четырех утра, потому что знал — Ломер начнет свои побасенки. Я ржал так, что мне дурно делалось, и даже, бывало, просил его: завязывай, пока мы все дежурство не запороли.

Отец Франни стал маленьким и хрупким. Рак уже добрался до его печени.