Собрание сочинений в 6 томах. Том 4 - Грэм Грин

— Кольридж?

— Кольридж был поэт и друг Вордсворта.

— Такой человек никогда не видел. Если говорит, Вордсворт знает, он хочет вас облапошивать.

Я сказал твердо:

— Ну а теперь мне правда пора идти, Вордсворт. Добудьте счет, а то я уйду и вам придется платить.

— Вы бросаете на ветер «Белый лошадь»?

— Выпейте за меня или поделитесь с дамами.

Я расплатился по счету, который показался мне непомерно большим — в него, должно быть, входила стоимость шоу среди столиков. Теперь танцевала голая негритянка в боа из белых перьев. Интересно, каким способом присутствующие здесь мужчины зарабатывают на жизнь? Я раньше и не представлял себе, что можно вот так сидеть и глазеть в разгар делового дня.

Вордсворт сказал:

— Давайте триста франков этот леди за приватный шоу.

— Цена, я вижу, растет.

— Вордсворт может сказать им — двести франков. Вордсворт все улаживать будет. О’кей?

Бесполезно было взывать к его морали.

— Вы, как человек, имеющий английский паспорт, должны знать, что англичанин не может вывезти из страны в валюте больше пятнадцати фунтов. Двести франков истощат весь мой запас.

Такого рода довод был доступен Вордсворту. Он с грустным пониманием поглядел на меня с высоты своего роста.

— Правительства все равно плохо делает, — сказал он.

— Приходится приносить жертвы. Оборона и социальное обеспечение обходятся дорого.

— А туристский чеки? — не задумываясь спросил он.

— Их можно разменивать только в банке, разменных пунктах или в гостинице, где есть такие пункты. Но в любом случае чеки понадобятся мне в Стамбуле.

— У ваш тетя много чеки есть.

— У нее тоже только пятнадцать дозволенных фунтов.

Я чувствовал всю несостоятельность своей аргументации, поскольку Вордсворт, проживший довольно долго с моей тетушкой, не мог не знать о ее способности прибегать ко всякого рода ухищрениям. Я почел за лучшее уйти от этой темы и перешел в наступление.

— О чем вы думали, Вордсворт, когда в урну с прахом моей матери насыпали каннабис? Какого черта вы это сделали?

Мысли его где-то блуждали. Он, очевидно, все еще размышлял о туристской валюте.

— Каннибалы Англии нет, — сказал он рассеянно. — Сьерра-Леоне тоже нет.

— О каннибалах речи не было.

— Сьерра-Леоне только общество Леопарды есть. Они много людей убивают, но котлеты не делают.

— Каннабис, Вордсворт, не каннибалы, травка. — Отвратительное слово почему-то вызвало воспоминание о школьном детстве. — Вы смешали травку с прахом моей матери.

Наконец мне удалось привести его в замешательство.

Он быстро допил виски.

— Вы отсюда уходите, — сказал он. — Вордсворт покажет лучше место, больше злачный. Идти надо улица Дуэ.

Я терзал его, пока мы поднимались по лестнице.

— Вы не имели права этого делать, Вордсворт. Пришла полиция и забрала урну.

— Отдали назад ? — спросил он.

— Только пустую урну. Прах оказался смешанным с травкой, так что ничего уже нельзя было отделить.

— Старый Вордсворт не хотел ничего плохой делать, — сказал он, остановившись на тротуаре. — Это все чертов полиция.

Я обрадовался, увидев поблизости стоянку такси. Я боялся, что он попытается пойти со мной и обнаружит тетушкино убежище.

— В Менделенде, — сказал он, — кладут еда, когда хоронят ваша мама. А вы кладете травка. Это тот же самый вещь.

— Да моя мать даже сигарет не курила.

— А когда хоронят ваш папа, кладут самый хороший нож.

— А почему ему не кладут еды?

— Он идет охота, берет нож, еда приносит. Убивает куропатка.

Я сел в такси и уехал. Бросив взгляд через заднее стекло, я увидел Вордсворта — он стоял с растерянным видом на обочине тротуара, как человек на речном берегу, ожидающий парома. Он поднял в нерешительности руку, как будто не был уверен в моей реакции, не понимая, сержусь я на него или же мы расстались друзьями. Но тут нас разделил поток мчавшихся машин. Я пожалел, что не дал ему дашбаш побольше. В конце концов, он и правда не хотел ничего дурного. Большой и нелепый ребенок.

Глава 10

Я застал тетушку одну — она сидела посреди огромной обшарпанной гостиной, загроможденной множеством стульев с зеленой плюшевой обивкой и мраморными каминами. Она не потрудилась убрать пустой чемодан — раскрытый, он лежал перед ней на полу. На щеках у нее я заметил следы слез. Я зажег тусклый свет в лампочках покрытой пылью люстры, и тетушка улыбнулась мне слабой улыбкой.

— Тетя Августа, что-нибудь случилось? — спросил я. Мне пришло в голову, что ее ограбил господин с баками, и я раскаивался, что оставил ее одну с такой крупной суммой денег.

— Все в порядке, Генри, — ответила она каким-то удивительно мягким тремоло. — В итоге я решила открыть счет в Берне. К какой пошлости вынуждают нас прибегать все их правила и инструкции.

Сейчас передо мной была утомленная старая женщина, какой и полагается быть в семьдесят пять лет.

— Вас что-то расстроило?

— Только воспоминания. С этим отелем у меня связано много воспоминаний, очень давних. Ты был тогда еще маленьким…

Меня вдруг охватила горячая нежность к тетушке. Может, именно такое минутное проявление женской слабости и вызывает у нас нежное чувство; я вспомнил, как дрогнули перебирающие кружевное плетение пальцы мисс Кин, когда она заговорила о незнакомой ей Южной Африке, — в тот момент я, как никогда, был близок к тому, чтобы сделать ей предложение.

— Воспоминания о чем, тетя Августа?

— О любви, Генри. Любви очень счастливой, пока она длилась.

— Расскажите мне.

Я был растроган, как бывал иногда растроган в театре при виде стариков, вспоминающих о прожитой жизни. Поблекшая роскошь комнаты казалась мне декорацией к спектаклю в Хеймаркете {152}. На память пришли фотографии с Дорис Кин в «Любовной истории» {153} и с той актрисой в «Вехах» {154} — забыл ее фамилию. Поскольку самому мне вспоминать было почти нечего, я как-то особенно ценил чувства у других.

Тетушка приложила платок к глазам.

— Тебе будет скучно, Генри. Недопитая бутылка шампанского, найденная случайно в старинном буфете, — игра ушла, вино выдохлось.

Эта банальная фраза сделала бы честь любому хеймаркетскому драматургу.

Я пододвинул стул и взял тетушкину руку в свою. Кожа была шелковистая на ощупь, и меня умилили маленькие коричневатые пятнышки, старческая крупка, которые ей не удалось запудрить.

— Расскажите, тетушка, прошу вас, — повторил я свою просьбу.

Мы оба замолчали, думая каждый о своем. Мне показалось, будто я на сцене играю какую-то роль в извлеченной на свет постановке «Вторая миссис Тэнкерей» {155}. Тетушкина жизнь была