Охваченные членством - Борис Алмазов

И тут же возникла мстительная мысль: а что, если и мне все превратить в издевку. Пригласить, а сделать все по-своему. Сразу после угощения сбегать в библиотеку и там все прочитать и про сад, и про посадки, что старикам и не снились.

Старик-калмык с фиолетовым морщинистым лицом, с бороденкой, которая росла редко, как волоски на конской морде, долго отнекивался и махал руками:

— Все — колхозное. Ничего продавать нельзя.

Я молчал. Здесь свои правила жизни, и, чтобы не быть чужим, нужно им следовать. Я стоял, молчал и ждал.

— Ночь, ночь, — зашептал старик, — ночь — привезем! — И заломил тройную цену.

— Что? — Я не в первый раз покупал барана и цены знал. — До свидания.

— Зачем «до свидания»? Торгуйся! Свою цену давай!

— За стриженого такие деньги? Старый кумыс пьешь, папаша, в голове шумит.

— Настоящий баран! Мясо! — толковал продавец.

— Баран и вон тот тулуп — тогда годится.

— Ай, какой упрямый казак! Ай-ай-ай... Я сбавлю — ты прибавляй! Торгуйся!

— Половина за барана, половина за рога! Рога себе оставь...

Часа полтора мы вот так спорили. Торговались по всем правилам, наконец сошлись.

— Маладес! Маладес! — хлопал он меня по плечу. — Настоящий казак! Обычай уважаешь! Степь, уважаешь... Маладес!

Но это только середина торговли, комплименты, чтобы усыпить мою бдительность.

— Покажи барана. Помечу.

— Зачем не веришь? Хороший баран дам!

— Покажи.

— Ай, какой упрямый казак!

— Покажи — помечу!

В загоне за юртой жались овцы. Они были голые, стриженые, как солдаты-новобранцы, в порезах не давней стрижки.

— Хорош баран. Замечательный!

— С мотылицей...

— Какой такой мотылиц?

Я вывернул овце зеленоватый белок. Она билась и скребла копытами, но я держал ее коленом.

А это что?

— Это от витамин. Мы ей витамин укалаем!

— Ветеринару расскажи. В санинспекции.

— Какой-такой санинспекций!

Продавец потускнел, а я выхватил овцу помоложе, осмотрел и ткнул ножом в ухо.

— Чтобы эту к вечеру привезли.

— Маладес! Маладес! — теперь уже искренне сказал торговец. — Айда кок-чай пить!

— Маладес! — говорил он, утирая пот и прихлебывая из пиалы. — Хорошо торговался! Удовольсьвие мене делал! Молодые все быстро хочут делать! Удо-вольсьвия не имеют. Туда-сюда не глядят. Ничего не видят. Удовольсьвия от жизни не имеют совсем.

Вечером длинноволосый парень с транзистором на шее привез овцу в коляске мотоцикла, немилостиво вытащил ее за ногу и швырнул через наш чувал на баз, всем обликом выражая полное равнодушие, или, как говорил старый калмык, удовольствия от жизни не имея.

Я развязал овцу. Ее острая морда была мокрая. Дал ей напиться и поставил на ночь в закут, давно забывший про овец. Теперь нужно идти приглашать. От одной мысли о ритуале приглашения ноги мои тяжелели.

Опять выручил Григорьев.

— Привез? — спросил он, как всегда, на бегу.

Как он возник на базу, удивился я, — ведь калитка-то не скрипела?

— Гожая, гожая! Как готовить будешь?

— Шашлык зажарю, — ответил я, наконец-то догадавшись, что он просто перемахнул через плетень, разделявший наши дворы.

— Да ты что, монгол — горелым мясом питаться! Это вон черкесы всякие мясо на дорогах палят да дуракам проезжающим скармливают... Поди узнай — кошка это али собака! А здесь овца хорошая...

— Ну, шурпу, что ли, заварить ?

— Да на шурпу абы какое мясо пойдет! А тут цельна овца! Ладно, я табе сделаю! Сухостоина-то есть? Ага! Вона гора цельна... Ай, да ишо и яблоня! Эт мы с тобой такую еду сочиним — раз поешь, до смерти споминать станешь! Айда приглашать! Надевай все чистое!..

По совету Григорьева я надел чистую белую рубаху, отглаженные брюки. Вышли на майдан.

— Здорово ночевали? — Григорьев приподнял перед стариками картуз.

— Слава богу... — вразнобой ответили они.

— Вот Борюшка, значит, по случаю возвращения домой просит не побрезговать его кумпанейством. Барана исть... А меня, значит, посланцем отрядил.

Я стоял позади Григорьева, но он вдруг отошел в сторону и ткнул меня кулаком в спину.

— Прошу покорно, — вдруг выскочило у меня само собой. Неожиданно для себя я поклонился. Что-то дрогнуло в стариковских лицах, будто кто-то дернул за невидимую нить, которой все эти старики были между собою связаны. Они разом поднялись и сняли шапки.

— За честь почтем, — сказал старик Кудинов. И все старики наклонили головы.

...В два часа мы зажгли в саду костер из старых яблоневых веток. Пришел не то младший сын, не то старший внук Григорьева — здоровенный чубатый парень, который на любой дедовский приказ улыбался во всю ширь, словно все его лицо только и состояло из одной радостной улыбки. Как и дед, он все делал со страшной быстротой, почти бегом. Мы с ним вывели овцу.

— Сам будешь? — спросил Григорьев.

— Да я не любитель...

— Табе надоть! Обычай такой!

Я повернул овцу мордой на восток и старым казачьим способом, севши на овцу сверху, левой рукой поднял ее голову, а правой в одно движение полоснул по горлу отточенным до маслянистого блеска ножом.

Григорьев-младший подставил таз под струю крови.

— Не разучился...— похвалил Григорьев. — Не напачкал ни капли.

Вдвоем они ловко выпотрошили овцу, чуть надрезав ей живот у задних ног, а затем, перебрав сердце, легкие, печень, почки, промыли их и опять уложили в овцу, туда ж положили и освежеванную голову. Потом они перетянули отверстие у горла бечевкой и влили внутрь туши литра три красного вина. Зашили отверстие между задними ногами, через которое потрошили и заправляли, а потом как-то очень ловко, связав тушу в плотный ком, обтянули, как полиэтиленовой пленкой, овечьим мочевым пузырем и обмазали слоем глины.

Когда костер прогорел, оставив толстый слой остывающих углей и пепла, разгребли кострище, выкопали в горячей земле яму и бережно уложили туда все, что приготовили.

Старик Григорьев поколдовал-поколдовал, наваливая поверх туши какие-то одному ему ведомые ветки и траву и, перекрестив, завалил все землей, углями, а на углях снова развел костер, но уже маленький, который почти был не виден на ярком солнце.

— Ты где яблони-то сажать хотел?

— Да вот, в саду. Старые яблони выкорчую.

— Эт мы навидалися, как ты корчуешь... Давай сюды, вона вдоль плетня. На кого сажать будешь?