Вернуться по следам - Глория Му

– Ничего, – сказала я, – не буду вам мешать. Я завтра к вам подойду, хорошо?

Я взяла собак на поводки и пошла к дяде Жоре. Хотела опять бросить Ричарда у дерева, но он хрипло, возмущенно залаял.

– Хорошо, пойдем, – сдалась я, и он спокойно дошел до самой лодочной станции – своего кошмара, и только когда я открыла калитку, прижал уши и понурил голову – решил, наверное, что я привела его назад и теперь здесь оставлю.

Я не стала входить, просто запустила Щуку во двор, помахала дяде Жоре рукой, крикнула, что опаздываю, и мы с Ричардом побежали на конюшню.

Впервые пес бежал не рядом, а впереди, натягивая поводок.

Тренировки я не помню.

Ночью я несколько раз просыпалась. Не то чтобы мне снились настоящие кошмары, нет. В моем сне ничего не было – как в пустом, темном, страшном доме.

В конце концов Ричард повернулся ко мне, завалив меня всеми своими лапами, положил подбородок мне на макушку, и я уснула до утра.

Утром же я не торопилась уходить, неспешно пила чай, поджидая, пока проснется дед.

Когда он вышел на кухню, мытый, бритый и сомнительно благоухающий «Шипром», я, выждав для приличия некоторое время, спросила:

– Деда, а скажи, вот те люди, которые на войне в Афганистане, они ведь тоже герои? Как ты?

– Точно так, – сказал дед, неторопливо намазывая на хлеб сыр «Дружба». – Они выполняют свой интернациональный долг.

– А почему же тогда, деда, их никто не чествует, как вас, и все обижают?

– Как так – обижают?

– Ну, обижают… Не хотят помогать… Говорят, что они всем надоели… Что их туда никто не посылал… Но их же Родина послáла, да? Послáла?

– О да, уж Родина их послáла так послáла… – сонно сказал дядя Степан, входя в кухню. – Доброе утро… У вас тут что, политинформация?

Дед нахмурился:

– Понимаешь, лисенятко, война такая штука… Кто не воевал, понять не может. Когда мы вернулись с победой, война была на нашей земле, прямо под ногами, весь народ эту дорогу прошел… Потому все и радовались как один. Знали. Но потом, чуть погодя, тоже всякое бывало… И тыловые крысы на фронтовиков заедались… Только тогда фронтовиков было больше. Вся страна была фронтовик. А эти парнишечки, что сейчас помогают братскому афганистанскому народу, они возвращаются – а тут сплошь тыловые крысы, кто пороху не нюхал. Не понимают они фронтовика и понимать не хотят… Вот и выходят неувязки. Ты только не думай, что люди все злодеи. Люди слабость проявляют. Никому не хочется думать о войне… Гонят люди эти мысли, отмахиваются от них. Вот и от «афганцев», бывает, отмахиваются… Недоработки на местах. Понятно тебе?

– Да. Спасибо, дедушка. Никому не хочется думать о войне, это я понимаю…

Борю я видела еще несколько раз, он заходил на площадку повидать Федора Сергеевича. Борина мама никак не поправлялась, и он не мог уехать в эту свою Бурятию.

Но я к нему больше не подходила, мы с Ричардом его невзлюбили.

Хорошего повода у нас не было – Боря был неплохим человеком, вон, Джека спас, да еще герой войны, но он внушал нам – и мне, и собаке – неясное беспокойство.

Было в нем что-то скользкое, неприятное – и в смене настроений, и в этом вымученном, ненатуральном смехе, и даже в том, как он ухаживал за женщинами. Боря мнил себя бабником, напористо приставал ко всем мало-мальски годным дамам на площадке, натужно шутил, но при этом словно заранее был готов к отказу и загодя же обижался.

Я понимала, что для обиды у него есть причины. Однако мы к нему не подходили больше.