Ногти - Михаил Елизаров

В этой церкви Избавления крестились на православный манер, женщины повязывали головы платками, а поклонялись имени Бога — Иегова.

Я украдкой сделал в блокноте необходимые пометки, включая и цитату из проповеди о том, что «Царство Божие — есть Христос плюс евангелизация всей страны».

С добытым материалом я уже собирался потихоньку улизнуть, но неожиданно выяснилось, что представление не закончено. На сцену к проповеднику поднялся его помощник с горящей свечой. Повисла тишина, тревожная и напряженная, как неслышная барабанная дробь.

Помощник держал свечу, а проповедник воткнул указательный палец в дрожащий огонек и приставил к свече микрофон. Из динамиков раздалось легкое потрескивание фитилька, и крошечное пламя, усиленное акустически, охватило весь зал, как пожар. Взгляды паствы были прикованы к этому пальцу в свечном огне.

В воздухе затрепетали черные нитки — это коптила кожа. Вдруг с тараканьим хрустом щелкнул сгоревший ноготь. Проповедник с улыбкой показал обгоревший палец пастве и с наигранным изумлением и восторгом прокричал: «Не больно!»

Потом началась совершенная истерия. Паства кликушествовала, снова замычали какой-то псалом дети…

Я вдруг увидел Алису, а может, она заметила меня первой. От повязанного платка лицо ее сделалось вдвое уже, будто она выглядывала через крепостную амбразуру.

Алиса позвонила вчера, хотела встретиться, я сказал, у меня работа, нужно статью делать. Но эта Алиса умела напрашиваться. А теперь она проталкивалась ко мне, через шаг извиняясь, словно была в переполненном трамвае.

— Куда пропал? Я ждала на входе, как дурочка. Есть у тебя совесть?

— Исключительно комсомольская, — отшучивался я.

— Интересно здесь, — прошептала она. — И атмосфера, и запах, все вместе… — она показала рукой в сторону помоста, где сектанты уже выстроились в подобие очереди. — Только вот ноги у меня устали…

— Да ладно тебе, — я похлопал ее по плечу, — пожилые люди стоят и не жалуются, а ты молодая, полная сил и космических энергий!

— Может, хватит? — Алиса поморщилась. — Я уже не хожу к этим…

Мальчик-служка тем временем вынес обыкновенную эмалированную кастрюлю с торчащей из нее ложкой. Другой помощник взял свечу, на которой жег палец проповедник. На широком блюде ножом он крошил эту свечу на мелкие части. Проповедник вливал в рот каждому подошедшему порцию жидкости и давал кусочек свечи на закуску.

Я наблюдал эту жуткую пародию на церковное таинство — сгорбленная вереница обманутых людей, ждущих глотка вина и парафиновой крошки. Вот уже стоящий передо мной мужчина склонился, захватил ртом ложку, торопливо глотнул и перекрестился истово, будто заколотил в себя гвозди.

Разумеется, я уступил свою очередь напирающим сзади людям.

Проповедник неутомимо черпал из кастрюли, а я смотрел на его обезображенные руки. Почти все пальцы у проповедника обгорели. Я был уверен, что это грим и вся сцена со свечой — только дешевый балаган. Так или иначе, но вид у этих рук был жуткий — напоминающие сигарные окурки пальцы, с черными обуглившимися ногтями. И вот этими окурками он сжимал ложку, этими угольными пальцами он хватал с блюда свечные крошки и совал в раскрытые рты…

Я помню, какие были в тот вечер вымершие улицы. Фонари светили затонувшей глубинной зеленью, как битое стекло, мерцал снег, и от его толченого острого блеска мне делалось особенно тревожно. Я даже был рад, что не один.

— Когда на огне ноготь треснул, у двух теток эпилептический припадок случился — так на них подействовало. С настоящей пеной изо рта. Представляешь? — Алиса, явно шокированная увиденным, долго еще рассуждала. — Для меня христианство — своего рода психологический эксперимент с человечеством, попытка его сортировки. Представь, неким высшим разумом в общество заброшены неудобные законы — определенные психосоциальные установки, содержащие особый маркирующий фермент. Так опускают из пипетки красящую каплю в колбу с раствором. Послесмертное состояние делится на Рай и ад — два контейнера, куда души, носители информации, попадают. Послушное исполнение христианских законов специфически метит душу, после чего ее легко идентифицировать и занести в нужный контейнер. Только «Рай» и «ад» — это термины из христианской установки, в которой они обрели негативный или позитивный смысл. На самом деле это просто нейтральные коробки номер «один» и номер «два». А весь эксперимент был затеян, чтобы высчитать в человечестве процент управляемых и неуправляемых единиц…

Я на ходу сочинял, что собираюсь взяться за повесть по мотивам сказки «Двенадцать месяцев». Некий злой начальник отделения милиции посылает молодого лейтенанта за «подснежниками» — так поэтично называются трупы, найденные весной, когда сходит снег. Набери, говорит, полную машину «подснежников». Бедолага лейтенант идет в лес и там встречается с братьями-месяцами. Март — прапорщик, апрель — младший лейтенант, май — лейтенант, июнь — старлей, июль — капитан, август — майор, сентябрь — подполковник, октябрь — полковник, ноябрь — генерал-майор, декабрь — генерал-лейтенант, январь — генерал-полковник, февраль — маршал. Дальше почти все по сюжету. Братья проникаются к нашему герою сочувствием. Сходит снег, показываются еще не успевшие разложиться трупы… Добро торжествует. Начальник и его ближайшие подчиненные превращены в овчарок и охраняют теперь преступников на зоне, а лейтенант произведен в капитаны и назначен на должность своего начальника… Одна проблема — в милиции, кажется, нет маршалов.

Алиса тоже пыталась шутить:

— Мало того что два часа потратила, ужасов насмотрелась, так еще и причастия мне не досталось.

Я согласился, что эту «несправедливость» действительно нужно исправить, и купил в ларьке бутылку «кагора».

— Неосвященный. Стало быть, дар не божественный, а болгарский.

Несколько безуспешных минут я пытался надорвать пластиковую обертку, а Алиса все удивлялась, как можно так долго возиться с бутылкой, я говорил: «А ты сама попробуй», — а она отвечала, что у нее маникюр…

Потом я сказал:

— Молись, чтобы пробка пластмассовая была. Если корковая, я ни за что не ручаюсь…

Она поинтересовалась:

— А какая разница?

И я объяснил, что вино в бутылке с пластиковой пробкой, как правило, худшего качества, но такую пробку легко вытащить.

Пробка оказалась корковой. Я из прошлой встречи помнил, что у Алисы был подходящий ключ, длинный стержень, похожий на сверло, и сказал ей:

— Дай свои ключи и еще мелкую монету.

Я сидел на корточках, согнувшись над бутылкой, и думал, что иностранец явно решил бы, что монетка, которую кладут под ключ, — это варварский русский обычай…

Пробка неожиданно протолкнулась внутрь, выплескивая винный фонтанчик.

— Не испачкался? — спросила Алиса.

Я встал и увидел, что кагор брызнул точно под сердце, и досадливо показал Алисе мою «рану», а она хозяйственно стала затирать расплывшееся красное пятно снегом.