Гипсовый трубач - Юрий Поляков

— Богохульствуете?

— Шучу. А ведь кто-то еще хотел засунуть врага головой в унитаз! И ведь засунет! Представляете: идут и засовывают, идут и засовывают… Сотнями, тысячами! Разве не ад?

— Да, пожалуй. Ну хорошо, вот грешники получили все заслуженные затрещины, утерли все положенные плевки и нырнули во все искупительные унитазы. Что дальше?

— Дальше они тоже работают над ошибками до тех пор, пока не подберут образцовый вариант своей жизни.

— А потом?

— Потом они тоже вольются в идеальное человечество на правах младших товарищей.

— И что же будет, так сказать, движущей силой этой идеальной истории?

— Борьба великодуший.

— Как это?

— А вот так. Я спрашиваю: «Андрей Львович, что бы мне купить сегодня на вечер — снова перцовочки или, например, текилки?» А вы мягко возражаете: «Нет-нет, не беспокойтесь, Дмитрий Антонович, сегодня моя очередь бежать в магазин!»

— Я и сам собирался, — смущенно соврал автор «Космической плесени».

— Вот и отлично! Когда сдадите анализы… А на что вы, кстати, жалуетесь?

— Так, ни на что…

— Смотрите, коллега, незнание симптомов не освобождает от заболевания!

— Я учту.

— Когда выясните, что страдаете рецидивирующей мнительностью, звоните! Поедем в «Ипокренино». Чертовски хочется поработать! Будем думать над новым сюжетом!

— Каким?

— Еще не знаю. Приехали. На Сретенку поворачивать не буду, а то там и заночую. Пробка! Ваша труполечебница где-то здесь, — затормозив, объявил режиссер.

— Почему труполечебница? — заиндевело спросил Кокотов.

— Как сказал Афанасий Великий, все мы трупоносцы, пока не уверовали. Ладно, звоните, когда освободитесь!

Не успел писатель вылезти из машины и захлопнуть дверцу, как «вольво», визжа, рванул с места и, нахально подрезав маршрутку, исчез в транспортном бермудстве Москвы. Андрей Львович огляделся, соображая на местности, и вскоре догадался, куда идти: вблизи лечебных учреждений всегда заметно вялотекущее, но целенаправленное перемещение болезненной части человечества. Кокотов попросту влился в это скорбное движение и вскоре оказался возле поликлиники, которая помещалась в желтом классическом особнячке, расположенном в глубине переулка за кованой оградой. Здание было явно историческое: у входа на стене рядком висели сразу три мемориальные доски.

На первой, старой, сработанной из мрамора, когда-то глянцево-белого, а теперь пористого и серого, можно было, благодаря буквенным углублениям, разобрать почти бесцветную надпись:

В этом здании великий русский поэт

А. С. Грибоедов (1798–1829) в 1821 году

читал декабристам свою бессмертную комедию

«Горе от ума»

Вторая доска, поновей, изготовленная из темно-красного крапчатого гранита и еще сохранившая следы прежней позолоты, сообщала:

В этом здании в ноябре 1917 года

во время Московского вооруженного восстания

располагался штаб Сретенской Красной гвардии

во главе с членом ЦК РСДРП(б) Имре Фюштом

Третья доска, сравнительно недавно отлитая из меди с явной претензией на общедоступный авангард, извещала о том, что:

В этом здании в 1988 году

великий российский ученый-гуманист,

изобретатель водородной бомбы академик

А. Д. Сахаров (1923–1989)

получил медицинскую помощь

после возвращения из горьковской ссылки

К последней скрижали прилепилась бумажка. На ней неровными крупными красными буквами было написано:

ПРЕРЫВАЮ

НЕЖЕЛАТЕЛЬНУЮ БЕРЕМЕННОСТЬ

ВЗГЛЯДОМ!!!

Всю бахрому с телефонными номерами уже оборвали, оставалась последняя узкая полосочка, испещренная цифрами и дрожавшая от ветерка, словно обманутый сперматозоид.

Кокотов на миг остановился перед старинной дубовой дверью, благополучно пережившей и декабристов, и сретенских красногвардейцев, и академика Сахарова. Прежде чем войти, он оглянулся: по глубокому голубому небу, лениво изменяясь, плыли облака. Огромная черноствольная липа, раскинув крону за ограду, накрывала полпереулка, и казалось, маленькое солнце просто запуталось в верхних ветках. Возле покрытого известкой толстого ствола, наслаждаясь покоем, растянулся на стриженой траве черно-белый кот в желтом антиблошином ошейнике. Андрей Львович ощутил, как тело наполнилось тревожной истомой, знакомой каждому, кто хоть раз ходил на прием к серьезным врачам, не ведая, с каким знанием от них выйдет. Писатель искренне позавидовал безмятежности кота, вздохнул и, с трудом отворив дубовую дверь, шагнул в Неизвестность.